Дедлайн (фрагмент)
Шрифт:
– Зима. Чеченец, торжествуя, на джипе обновляет путь. Его тачанка, снег почуяв, плетется рысью, как-нибудь...
– сообщаю, обернувшись с переднего сиденья, развалившемуся сзади Магомеду. Оказывается, он спит.
– Дудаевец? Племянник Бин Ладена? Наркотиш? Ду хаст мих?
– хрипло бормочет Магомед, чуть просыпаясь и засыпая снова. Я, монотонно покачиваясь, забиваю наш последний на сегодня косяк. Смотрю по сторонам - нет ли ментов. Впрочем, скорость всего этого вполне приличная.
Потом мы докуриваем вечер на улице, Магомед молчит, а в моей памяти правдиво, как наяву, всплывает покойный президент Чечни, незнаменитый летчик Джохар Дудаев. Он сидит под портретом шейха Мансура - шейх в расшитой газырями бурке и неестественно красивых сапогах. Только Джохар
– Вечно у этих летчиков "Апокалипсис нау"...
– шепчет мне на ухо Макс. Вот это правда. Они оба погибнут - Джохар Мусаевич еще не скоро, а Макс застрелится уже в феврале.
Потом уже почти - ночь. Наши с Магомедом явленные тела сидят на скамеечке в каком-то сквере, пьют "Сидр" из большой пластиковой бутылки прямо под фонарем, где светлее - и Магомед опять начинает говорить все ту же чушь:
– Ну же, Толяныч! Не грусти! Ты - всекосмически культовый! Всекосметически, как покойник без цинка! Только вот этого вот не надо чтобы первый труп в первой главе, прочая дрянь дрянная. Как тебя в "Сбагриусе" учили, эти... Сам знаешь... Ты нам не бешеный! Раз - и навсегда! Усек, кретин? Друг, блядь, каких мало...
– Ты о чем говоришь-то?
– бормочу.
Мне лень опять говорить. Грузился мирно себе тишиной, а тут, вот...
– Как о чем?
– он всплескивает руками, как настоящий подвыпивший ветеран, - Как это о чем? Да все о том же! Культовом романе, первом русском романе двадцать первого, блядь, века! Дай я тебя поцелую!
И он лезет лобызаться.
– Что еще за ноздревщина!
– отбиваюсь.
Сильный, гад - не сладишь с ним.
– Поехали, - говорю, ослабив десантные объятья, Давай, я тебя к жене отвезу. Харэ бухать. Стоп, машина для убийства. Я сам уже в жопу... в сиську, то есть... Да что ты, в самом деле, как пидор!
Он отстает, вальяжно похлопывает меня по щеке, кутается в кашемировое пальто и сдается на уговоры.
– Ну что, ванягут недобитый, - говорит он, словно на прощанье, - Домой? Работать? Мышь, обоженная искрой от фейерверка, скрывается в норке с моментально разработанной изощренной схемой убийства чертова кота?
– Отвезу, не волнуйся, псих, - говорю, - Споешь по дороге "Вспомним, товарищ, мы Афганистан?"
– Не дождетесь!
– он грозит пальцем сначала мне, потом проезжающим машинам, потом засовывает два пальца в рот и действительно свистит.
Когда мы ловим первое такси, Магомед представляется шоферу "стариком Хоттабычем", показывая в доказательство купленную им во еще Франкфурте новейшую электрическую бритву. Такси как ветром сдуло. "Лехаим!" - только и успел извинительно прокричать я вослед.
В следующей - спокойно, без эксцессов остановленной машине - Мага очень скоро и очень глубоко отрубился. Мне пришлось искать внутри его одежды кошелек - у самого-то русской мелочи не было.
– Не веришь в мои деньги?!
– возмутился мой так называемый издатель, не открывая глаз, - Десантники не сгорают! Отбиваются до последней гранаты...
Он засмеялся, и резко отключился опять. Таксист без остановок рассказывал о своей службе в дальневосточной артиллерии. Я обдумывал, что было более роковым для моего сегодняшнего творчества - последний косяк или последний глоток "Сидра". И все же сдача убитого десантника любимой жене прошла успешно - как всегда.
– Ты настоящий друг, - сказала она мне, ничуть не обидившись, что мое общество отвлекало ее прилетевшего мужа от долгожданного воссоединения с настоящими близкими. Тут мне стало немножко стыдно -
слегка, по-буддийски. И я решил не пить чай и слушать про школьные проблемы сопливой Магомедовой братвы - тем более, что у подъезда ждал тот же шеф, артиллерийский. Красавица жена у Маги, фотомодель просто - и характер у нее соответствующий, и сама она молодец. неудивительно, что Магомед - такой верный. Потому и настоящий, и мы с ним понимаем друг друга с полуслова. Все это - наши женщины.Ну, ладно. Грузить - так по полной схеме. Мы едем с шефом по ночному шоссе, я попиваю невесть откуда взявшееся и пиво и пытаюсь отогнать безумно утомившие меня мысли о литературном творчестве. Сколько можно? Да пиши хоть с утра до вечера - все равно твоей реальности в сотни тысяч раз больше! "Как следует набивать роман?
– после каждого глотка проносились в голове идиотские фразы, - Или - забивать? Но тогда - на что? Получается примитивно. Прежде всего - на чистую голову. Светлую голову. Слегка обкуренную. Через три дня после кислоты. Под благостью времени. Лучше, чем истеричность утопающих в бессознательном - дай мне, время, твердую опору в области ментального котелка. Дай мне, время, антиментальную опору в области тонких энергий. Нам никто не поможет понять - так что сэкономим достойное количество времени. Поскольку в третьем чтении принят окончательный бюджет национальной идентичности. Все - и все. На мне та нация заканчивается. То ли поле, то ли волна - но никогда вместе. Никогда - против всех, всегда за..."
В дороге вышла заминка - некое столпотворение, заставившее нас с водилой отвлечься на замедление. Я посмотрел и увидел, как машина "Скорой помощи" стоит, сильно-сильно столкнувшись с джипом - явно какое-то очень непродолжительное время назад. Суетятся, как водится, люди - извлекают тела пострадавших. Такие простые люди в минуты смерти. Такова "Служба спасения". Таков тут же и "Патруль асфальта" со своими камерами, снимающими свежепреставившихся. Все было, как в телевизоре - о чем я и сообщил шоферу. Тот подтвердил, и мы поехали дальше.
"Да, ты спекулируешь на крови, вечно об этом твердишь, - думаю я и думал, - Но кто не сможет сказать этого хотя бы про кого-то из действительно живущих? Пусть первым обломается. Мы и рождаемся-то в муках - перинатальная матрица до смерти вся в кровавом поту. Чего о жизни волноваться? Ад уже здесь. Смерти - ноу. И что-то тут предпринимать - самим собой, вырываться как следует... Зачем? Почему нельзя всем одновременно передать мысли на расстоянии? Чем они все заняты? Что за уолл, блядь, стрит? Штаб вооруженного восстания! Берсерки у аппарата!"
Тут я неожиданно вспомнил, как однажды мы с Кащеем пекли в микроволновой печке мухоморы. Кащея тогда забрали в вытрезвитель - он подошел к милиционерам у метро и произнес:"Менты, где чум, где мне мне поссать?" Менты сами были бухие - по словам Кащея - но не надо было ему делать интонацию юбилея имени Пушкина. Сам я тогда проснулся в абсолютно неизвестном ему месте - типа астрала, но со знаком на минус и все равно. Но, скорее, это не от мухоморов, а от поллитры женьшеневки.
– Здесь - налево?
– спрашивает шеф.
– Да. Извините, задумался. Бывает иногда...
– вежливо говорю я. Я всегда очень вежлив с простыми людьми. Нечрезмерно вежлив - как на интеллигентных похоронах. "Дипломаты мы не по призванью...
– заиграл в моей голове боевой марш Магомеда, и я удивился перепутанности смысла песни в следствие тупых пустот в самих словах, - Нам милей братишка-автомат! Четкие команды приказанья, и в кармане парочка гранат!" "Тот, кто думает, что быть писателем легкое дело - ошибается, - резко, на скорости, чтобы переключиться с песни, думаю я, - По-настоящему им никто не может быть! Если ты думаешь, что делаешь что-то большее, чем просто набиваешь неслыханные сочетания букв, слов, полубреда?! Метафора - уже чей-то промысел! Икс файл! Воля - дело другое! С ее точки зрения это просто спорт с самим собой - и при этом ты сам выбираешь, что судьям показывать, а что не показывать. Какой я умный! Эдаким чертом! Заставляй себя работать, и сам решай, что будет тренировкой, а что штрафным ударом. Ты понял меня?"