Датский король
Шрифт:
открывшаяся у него подозрительно внезапно, как чахотка (одной любовной лирики, написанной за это время, хватило бы на целый большой цикл!), и наконец настоящее недомогание — эта нелепая травма ноги! Столько разных, на первый взгляд, разрозненных фактов вызывали у Арсения единственный вопрос: «Из рога ли изобилия или из рокового ящика Пандоры все это просыпалось — дело даже не в этом, непонятно только, почему именно на мою бедную голову, почему одно за другим — возможно ли, чтобы все произошло просто так, без какой-то подспудной связи?»
Он поворочался на диване, ища удобную позу, чтобы обрести душевное равновесие, но когда замер, прикрыв глаза, мысли все так же обгоняли друг друга, к тому же не прекращалось жжение в лодыжке. Сеня осторожно приподнялся, опираясь на спинку, и, дотянувшись до стола, взял в руки приобретенную на днях книжицу. Это был поэтический дебют, сборник некоего Рюрика Ивнева, только что вышедший из печати. Прежде Арсений поэзией мало интересовался, читал разве что общепризнанных
Открыв книжицу наугад, Сеня прочел нараспев, дабы оценить музыкальные достоинства стиха:
Еще недавно — камни, пыль и зной. Теперь — прохлада ключевой воды. И кажется, что вот — передо мной Раскинулись не крыши, а сады. Так вырастают крылья на горбе, А мертвый сон становится живым. Я засыпаю с мыслью о тебе И просыпаюсь с именем твоим.Он не поверил своим ушам, медленно перечитал восьмистишие, впиваясь глазами в каждую строчку, каждое слово. Вне всякого сомнения, это сочинил он сам — здесь, на подоконнике, совсем недавно, глядя на припорошенные снегом василеостровские крыши! Ничего не понимая, Арсений нервно перелистнул страницу, и там было тоже знакомое, до боли выстраданное — из его цикла, посвященного балерине.
Наитие, истинное вдохновение водило Сениной рукой тогда, возле окна: именно причудливый зимний узор, иней на стекле напомнил ему яблоневый сад в цвету, окружавший давно проданный за бесценок отчий дом, такой ветхий, что новый хозяин земли сразу распорядился сломать его. Сене нестерпимо захотелось постелить под ноги возлюбленной кипенно-белый ковер из лепестков мая, расцветшего среди зимы, осуществить это хотя бы в поэтической форме. Так у него возник завершающий стих первой строфы, когда второй еще не родился. Четвертый сам должен был подсказать Арсению единственный созвучный образ и точную рифму. Последняя не заставила себя ждать — «сады — воды», но повисла в воздухе, потому что наполнится содержанием ямбическая строка не спешила. Колыхалась в подсознании какая-то неопределенная водная стихия, пока наконец не пробилось искомое — конечно же, ледяной, бодрящий родник, ключ! И хотя в реальном десницынском саду не было никакого ключа, Сеня тогда понял: вот как раз то, что нужно, образы перекликаются в своей звонкой свежести, непременно должен быть этот ключ — символ искренности детских воспоминаний и чистой возвышенной любви! Вторую строфу он написал на одном дыхании, уже не задумываясь…
Теперь Десницын заставил себя встать, несмотря на боль в ноге, кинулся искать черновики — да вот же они, все стадии творческого процесса налицо! Зримое свидетельство того, что память не обманула и он не бредит. Тогда каким образом его стихи, о существовании которых не могла знать ни одна душа, оказались напечатанными в чужом сборнике?! В телепатию, точную передачу мыслей и образов на расстоянии, Арсений не то что бы отказывался верить, но считал ее явлением исключительно редким и уж точно безблагодатным, откровенными происками темных сил. Он не столько испугался, сколько был обескуражен и возмущен: «Это моя любовь, мои ощущения, мой внутренний мир — как посмел кто-то бесцеремонно вторгнуться в него?! Разве я не сторонился всегда сомнительных новомодных увлечений — спиритизма, астрологии, буддийской философии? Разве я не искренне верую. .. или душа моя уже не принадлежит целиком Господу?!» Последняя мысль заставила Сеню содрогнуться: он быстро пролистал весь сборник — вдруг еще попадутся его стихи? Ничего своего он больше не обнаружил, даже наоборот — остальные вирши не соответствовали его вкусу и творческим принципам, в них то и дело проскальзывали вызывающая пошлость и цинизм, истерическая, натужная религиозность сочеталась с откровенным богохульством. «Значит, все-таки мелкий плагиат? Поэтому и подлинное имя скрыл: Рюрик Ивнев — типично богемный псевдоним с намеком на благородство происхождения и утонченность натуры. Звонцов такое любит… Зачем только футуристу этому понадобились мои стихи? Собственных анархических опусов мало показалось, решил чужими разбавить… Да Бог с ним, мальчишка какой-нибудь, перебесится еще, но откуда он их мог взять?! Может, и спирит, конечно, — теперь ведь все точно с ума посходили, каждая вторая гимназистка тарелки вращает и с духами общается… Только бы не сойти с ума от этих стихов — „Дар напрасный, дар случайный. .Такой ли уж случайный… Нет, все-таки я решительно ничего не понимаю!»
Трескучий звонок в прихожей заглушил этот почти беспомощный вопль души. Дверь открыл проснувшийся Иван. Оказалось, почтальон принес последний номер литературно-художественного журнала «Аполлон». Десницын выписывал
его из-за серьезных монографий по искусствоведению, обзоров художественных выставок. Как художнику ему были во многом близки эстетические установки «Аполлона», стремление к «прекрасной ясности» и «стройности» классических образцов. Он любил полистать изящно изданный и прекрасно иллюстрированный альманах, а с некоторых пор стал неравнодушен и к поэтическим публикациям. Здесь никогда не печатали стремящихся к эпатажу и откровенно не признающих авторитеты молодых бунтарей вроде того, чей сборник только что обескуражил Десницына, смутив душу жутковатыми подозрениями.Арсений с надеждой раскрыл художественный раздел и не ошибся — попалась замечательная статья о Боттичелли. Он читал о своем, возможно, самом любимом живописце, непревзойденном лирике кватроченто, и чувствовал, как становится легче и светлее, как успокаиваются нервы. Увлекшись, решил поискать еще что-нибудь подобное. Вот стихотворная подборка Максимилиана Волошина. Фамилия была на слуху — известный поэт, но вышло так, что до сих пор Арсений не был знаком с его творчеством. Подумалось: «Это может быть любопытно. Наверстаю-ка я упущенное!» «Corona astralis [192] , Венок сонетов», — прочитал он заглавие, а последние строфы точно обожгли мозг:
192
Звездный венец (лат.).
Фантазия поэта расцветала на нескольких страницах. Пятнадцать сонетов, четырнадцать из которых начинались строками завершающего, изысканно развивая скрытый смысл, свернувшийся в него, как в тугой бутон. «Бутон» был тот самый сонет, который родился у Сени после памятной встречи с балериной Светозаровой — его первый поэтический опыт! Он точно помнил дату написания — такое не забывается. А в «Аполлоне» черным по белому было напечатано: «Август 1909 года. Коктебель» «Что же получается? Волошин написал это почти пять лет назад в полумифическом селении со странным названием, да еще так блестяще развернул идею…» Арсений поймал себя на том, что остальные четырнадцать стихотворений до сих пор таились где-то в неисповедимых извивах его души и что если бы он написал их тоже, то получилось бы точь-в-точь как у Волошина, слово в слово!!! Не сиди он в эти минуты на диване, наверняка не выдержал бы и упал без чувств. Теперь выходило, что он, Арсений Десницын, украл произведение у известного поэта! «Но это неправда, это невозможно! Я впервые в жизни сочинил стихи, моя любовь вдохновляла меня, моя муза диктовала их… А если допустить, что я в наваждении, кто же тогда меня морочит?»
Тут он мысленно вернулся на несколько лет назад: Германия, пустой коридор Йенского университета, покойник Ауэрбах, суливший русскому «стипендиату» дар Гёте. «Неужели старик успел совершить свой эксперимент, свой магический ритуал, и вот я унаследовал.. .Чепуха — самое важное не подтверждается! Почему, к примеру, это не проявилось сразу? Он ведь говорил тогда: «Наутро будете писать и думать как Иоганн Вольфганг, продолжите его дело». Ничего подобного не происходит и сейчас — стиль и дух моих стихов чей угодно, но не гётевский! Но что же делать-то? Где причина напасти, в каком мелком бесе? Грех, грех на мне большой — икона давит, Николай Угодник не узнает свой образ! Единожды впал в искушение, вот и расплата наступает… Но никогда ведь не поздно все исправить, отмолить! Только научил бы, наставил Господь, помог бы разобраться хоть в самом себе…». Сеня сделал первое же, что пришло в голову, схватил со стола пачку черновиков, тут же разорвал и в гневном порыве бросил на пол: «Лучше бы мне было совсем их не писать!»
Немного придя в себя, художник все же встал, чтобы навести в мастерской хотя бы видимость порядка. Голова все еще шла кругом, подташнивало, и тут он увидел среди стеклянных емкостей кусок картона с… громадной светящейся пуговицей. «Галлюцинация», — подумал он, подошел ближе — пуговица заметно уменьшилась и стала такого размера, как и была нарисована вчера, но тогда она не светилась, а была заурядной живописной миниатюрой. Когда же Арсений стал отходить — эффект увеличения и свечения становился все больше. Создавалось впечатление, что на светящемся кусочке картона лежит такая здоровенная светящаяся пуговица. После чего Арсений поспешно вернулся на диван, уткнулся лицом в спинку и из этого «убежища» испуганно спросил вошедшего Ивана:
— Что это там, на столе? Прошу, подойди поближе, посмотри, а?
Брат склонился над столом:
— Светится что-то — ты, наверное, фосфор в краски добавил. Слушай, тут просто пуговица на картонке нарисована.
— А почему большая такая?
— Не выдумывай: пуговица как пуговица… — ответил было брат, но, отойдя от стола, спохватился. — Нет, погоди-ка: она увеличивается на расстоянии и вроде больше фосфоресцирует.
Арсений подумал: «Ничего тут удивительного: оптический эффект, к тому же испарения могут действовать как наркотик, вот и кажется, что пуговица растет. Элементарный обман зрения плюс действие ядовитых паров».