Чтение онлайн

— Вот-вот! Вот это как раз то, что нужно. Какая прелесть, Вячеслав! Это рисунки вашей работы? Где вы нашли такой редкий сюжет? Это подлинно уникальная вещь, с ней вы можете претендовать на победу в конкурсе. Но где же сама работа? Ее вы обязательно должны взять с собой.

— Конечно, фрау! Оригинал, правда, уничтожен, но осталась форма. Я отолью скульптуру заново и обязательно привезу ее в Германию, — Звонцову не оставалось ничего другого.

Немка со свитой интеллектуалов уехала nach Vaterland [51] , оставив Звонцова мучиться бессонницей.

Конкурс

он выдержал, но создание новой скульптуры по эскизам и наброскам представлялось проблематичным: это потребовало бы много времени. Звонцов очень сожалел о том, что не владеет сложной техникой гальванопластики и у него нет соответствующих условий для физико-химических работ, позволяющих создать электролитическим способом почти невесомую копию (для этого нужна была еще как минимум сама кладбищенская статуя!). Отливка же скульптуры целиком из бронзы была весьма дорога, а денег Звонцову было жалко всегда, даже когда они у него имелись.

Тут-то молодого скульптора бес и попутал: «И чего мучиться? Могила заброшена. Если я сниму памятник, никто даже не хватится о пропаже — он наверняка нигде не учтен! А что до моральной стороны вопроса, так, может, там вообще какой-нибудь негодяй похоронен? Кругом-то явно не праведники покоятся — «святоши, уступите мне доро1у»! Нечего и думать, надо снимать!» И ведь подсуетился, снял!

В сумерках без особых усилий отковырнул «богиню» от постамента обычным ломом (никто и не думал охранять старый, полузабытый «некрополь»). К счастью, скульптура оказалась полая (отлита была неведомо каким способом) и совсем не тяжелая. Пришлось только, во избежание любопытных взглядов, обернуть ее куском холста, а дотащить добычу до Шлиссельбургского тракта и нанять извозчика вообще не составляло труда.

За оставшееся до отъезда время новоявленный воришка, радуясь удачному решению, так отчистил и отреставрировал неведомую «богиню», что любой принял бы скульптуру за новенькую, свежеотлитую. Вид отреставрированной статуи даже умилил Звонцова, и усыпленная было совесть стала нашептывать ему: «А если вернуть ее теперь на место? Надо только снять форму, не пожалеть средств, и, возможно, еще хватит времени отлить дубликат для Флейшхауэр!» В благородном порыве он сделал по всем правилам детальные гипсовые слепки с оригинала и уже начал готовиться к новой отливке, но опять в нем заговорил авантюрист-прагматик: «Да брось ты, в конце концов, эти бабьи благоглупости! Скульптура в твоих руках, она куда легче, чем можно было предполагать, — зачем тебе еще какая-то возня, пустые траты? По возвращении будут деньги — отольешь другую и вернешь на законное место. И упрекать себя незачем! Невелик грех — ты не какой-нибудь гробокопатель, осквернитель бренных останков и разрушитель пирамид. Сейчас нужно в Германию собираться, а все прочее — к черту!»

Новенькая форма так и осталась ждать, когда скульптор соблаговолит к ней вернуться, а Вячеслав опять сосредоточился на кладбищенском раритете. От подписи автора там давно не осталось и следа, зато звонцовская фантазия разыгралась: ничтоже сумняшеся он выдолбил возле одной из сов инициалы «КД», то есть монограмму Арсения, и дату «сотворения» — пару лет назад. Теперь Вячеслав мог представить вместе со скульптурой и десницынские картины как работы одного автора, то есть собственные — Вячеслава Меркурьевича Звонцова.

Поезд трясся, огибая Тюрингский лес, как двое суток назад, только теперь в обратном направлении. Звонцов все продолжал мысленно пребывать в прошлом. Теперь ему вспомнилось, сколько нервов отняла у него перевозка злосчастной «железной бабы» через границу.

По сути, Арсения Десницына Звонцов взял с собой, так сказать, для прикрытия. Стипендиат перестраховывался: побаивался, что в скульптуре, выдаваемой за современную работу, наметанный глаз таможенника распознает старинный раритет, и мало того, что не пропустят статую, так еще могут задержать и живописный цикл, предназначенный для выставки-продажи. Тогда было бы не миновать крупного скандала и наполеоновские планы

«родового дворянина» Звонцова покорить Европу рухнули бы, зачеркнув и будущую карьеру в России. Звонцов предложил документально оформить бронзовую «богиню» как произведение Арсения, прекрасно понимая, что тому и в голову не придет предъявлять какие-либо авторские права. Дееницын был только рад помочь другу и выдать себя на таможне за ваятеля, довольствуясь объяснением, что это «необходимо для их общего успеха» (истинное происхождение скульптуры Звонцов, разумеется, от него скрыл).

Из Петербурга Сеня выехал, даже не подозревая, что с легкой руки «друга» может попасть в некрасивую историю. Сам же Вячеслав собрался ехать с картинами отдельно, «двумя» днями позднее. «Богиню» Дееницын в багаж сдавать не стал, как «самое дорогое» произведение товарища. Благо много места бережно обернутая синей сахарной бумагой скульптура не заняла. На таможне все прошло на удивление гладко, за исключением забавного, с точки зрения Арсения, эпизода. При встрече в Веймаре он. смеясь, рассказал Вячеславу, как дотошный пограничник в чине поручика попросил распаковать сверток и, увидев скульптуру, поинтересовался:

— Это ваша работа? Вы искусный стилист!

Сеня, призвав на помощь все свои весьма скромные артистические способности, заставил себя солгать:

— Безусловно, моя. А вы, я смотрю, разбираетесь в искусстве. Приятно иметь дело с высококультурным человеком, блестящим офицером, который так высоко оценивает мое творчество! Скажу без ложного стыда, эта вещь действительно мне удалась…

Поручик растаял от комплиментов и взял под козырек:

— Что ж, не смею более задерживать, господин скульптор! Счастливого пути!

Довольный Звонцов сам хохотал, слушая эту путевую историю. Тогда он был несказанно обрадован удачей «операции», а теперь, после рассказов пастора о том, как бережно относятся к памяти усопших предков немцы, вспомнил свои кладбищенские похождения без удовольствия.

Десницын задумчиво поглядывал в окно поезда, даже не догадываясь о размышлениях друга и «покровителя». Сеня был озабочен тем, как встретит его, «плебея», сгрогая фрау, и своей предстоящей поездкой в Йену.

На веймарский вокзал поезд прибыл только ночью. Измученного вида служанка, открыв тяжелую дверь, всплеснула руками:

— Бог мой, это вы! В доме все встревожены с тех пор, как фрау вернулась одна. Она весь день была не в настроении, хотела уже посылать за вами кого-нибудь. Утром я доложу ей, что вы приехали.

— Да уж, будьте любезны. Передайте, что мы добрались без приключений. Gute Nacht! [52] — зевая, проговорил скульптор, после чего «путешественники» отправились наверх, в мансарду.

На следующее утро, еще до завтрака, фрау вызвала Звонцова к себе:

— Очень рада, что все обошлось благополучно. А я почему-то решила, что у вас совсем не осталось денег, и уже собиралась с кем-нибудь передать вам. Позавчера я, пожалуй, была слишком резка с вами. С моей собачкой, к счастью, тоже все в порядке, хотя она испытала большое потрясение. Все-таки ваш друг слишком груб с животными, но думаю, он раскаивается в своем поступке. Ведь так?

Тут фрау точно спохватилась:

— Да, ведь я забыла сообщить вам, что у нас здесь стряслось! Вы же ничего не знаете… Это так печально, что я даже не смогла вернуться за вами. С профессором Ауэрбахом произошло несчастье. Он проводил какой-то сложный, опасный научный эксперимент, и произошла трагедия… В общем, профессор погиб. Это так нелепо! На меня возложены обязанности по организации похорон — несчастный ведь был совершенно одинок. Прощание состоится в четверг в лекционной аудитории нашей городской библиотеки. Мы все, кто его знал, скорбим. Мне кажется, и вам как ученику тоже следовало бы отдать последний долг его памяти…