Данные достоверны
Шрифт:
— Значит, перестраиваться?
— Да, перестраиваться.
— Хорошо. Поживите у нас, приглядитесь к нашей жизни.
Марк провел у нас три месяца. За это время он многое увидел, многое оценил по-новому.
Я не упускал случая взять Марка с собой в очередную поездку по отрядам или по ближайшим деревням, если же не мог выехать сам — отправлял Марка в отряды с Горой или Хаджи Бритаевым.
Помню два забавных эпизода из наших совместных поездок.
Август. Утро. Кони неторопливо ступают по мягкой лесной дороге, взмахивают гривами, отфыркиваются,
По просветам между стволами деревьев чувствуется близость опушки. Дорога поворачивает, деревья стремительно расступаются, в лицо дует ветер. Впереди поле. По этому полю навстречу нам идут человек двадцать косарей. Лезвия литовок так и сияют.
— Это кто? — интересуется Марк.
— Кто их знает, — лукавлю я. — Спросим...
Подъезжаем. Крестьяне улыбаются, останавливаются, снимают шапки, здороваются.
[206]
— Куда собрались, граждане? — обращается к ним Марк.
Крестьяне поглядывают на меня и на ординарца. Все они из Милевичей, нас хорошо знают, а Марка видят впервые.
Я сижу в седле с равнодушным лицом.
— Да вот, косить... — говорит один из косарей. — Время-то не ждет.
— На кого же косите? На себя, что ли? — спрашивает Марк.
— Зачем на себя? — удивляется косарь. — На государство.
— На государство? На какое же это государство?
— Как на какое, милый человек? На свое, стало быть. На Советскую власть.
— Вот оно что! А где у вас Советская власть?
Косарь щурит глаз, голос его полон тихого ехидства:
— Как же ты не знаешь, милый человек? Да ведь наша Советская власть рядом с тобой на коне сидит!
Все хохочут. Ординарец отворачивается и пригибается к луке седла.
Теперь настает и моя очередь.
— Видишь ли, чтоб коней кормить — сено нужно, — доверительно, как большую новость, сообщаю Марку. — А коней у нас только на центральной базе около пятидесяти. Вот народ и косит. Штабу, понимаешь, самому некогда...
Прощаемся с крестьянами, едем дальше.
— Купил? — полусердито спрашивает Марк. — Доволен?
— Ты это о чем? О сене? Так ведь коней действительно надо кормить...
— Ну ладно, ладно! — хохочет Марк. — Будет!
Или такая сцена.
Встречаются нам с Марком плачущая женщина и насупленный дядька.
Женщина, завидев меня, всхлипывает, бросается чуть ли не под копыта коня, цепляется за узду:
— Товарищ командир! До вас я! До вас! Рассудите!
— Что случилось? Успокойтесь, пожалуйста.
— Как же мне, с двумя малыми, успокоиться?! О, господи боже ж мой! Товарищ командир! Срам-то! Срам-то!
[207]
Насупленный дядька стоит в сторонке, помалкивает.
Надо спешиться.
Ординарец уводит коней.
Присаживаемся на кочки.
— В чем дело? Рассказывай.
Женщина, не глядя на дядьку, утирает слезы с измученного, когда-то миловидного лица, с надрывом говорит:
— Разводиться он со мной надумал, товарищ командир!..
Молодую нашел!.. А двоих детей куда?— Развод Советской властью не запрещен, — угрюмо гудит дядька. — Молодую!.. Не в том дело. И детей не брошу... Бери алименты. А жить с тобой не хочу. Собака и есть собака! Только лает...
— Не пил бы — не лаялась! Люди в дом, а он из дому!..
— Но-но! — пытается пригрозить дядька.
— Помолчите, гражданин, — осаживаю я неверного мужа.
Он осекается, а ободренная женщина начинает выкладывать подноготную.
Ох, эти семейные дела! Кто из супругов прав, кто виноват — черт не разберет. Одно ясно — как бы ни поступали родители, дети страдать не должны.
— Ладно, ясно, — прерываю женщину. — Сколько годков ребятишкам?
— Старшему шестой, а младшенькой четыре...
Сижу, думаю. Марк глядит растерянно. Наверное, не предполагал, садясь в самолет, что в глубоком тылу врага ему придется разбирать семейные неурядицы.
— Ну вот что, — говорю я, обращаясь к супругам. — Дело тут такое... Деликатное...
Дядька заметно веселеет.
— Силой мы не можем мужа заставить жить в семье, — объясняю женщине. — Не охрану же к нему приставлять?
Дядька расплывается в улыбке: мол, мужик мужика не выдаст. А женщина совсем оторопела, и выцветшие глаза ее наливаются ужасом.
— Значит, так, — подвожу итог. — Поскольку дети страдать не должны, он может от тебя уходить, а имущества брать не смеет. Все останется детям.
Молчание.
[208]
— Это... как же? — неуверенно кашлянув, осведомляется дядька. — К примеру, нельзя взять и порток?
— В каких на свидание бегал, в тех будешь и хорош. Ничего нельзя.
— Граждане командиры... — набычившись, говорит неверный супруг. — Тут не о портках, значит, речь. Ну, хату — ладно... А лошадь, значит? И опять же — хряка кормил... Это как?
— О лошади и хряке забудь, — говорю я. — Все — детям.
— Беги к своей Марыське голый! — советует женщина. — Больно ты ей, дурной, нужен без худобы!
— Так нельзя... — начинает было дядька, но я поднимаюсь, показывая, что беседа окончена.
— Ты, дорогая, сообщи нам, если что... — говорю я на прощание женщине.
А дядьке напоминаю:
— Если уйдешь, из дому ничего не брать. Возьмешь — пеняй на себя...
Отъехав, оборачиваемся.
Муж и жена стоят на том же месте, где встретили нас. Дядька, потупившись, скребет в затылке, а женщина что-то говорит ему.
— Вернется или уйдет? — вслух думает Марк.
— Вернется... Не расстанется со своей худобой. Детишек, подлец, еще бросил бы, но лошадь и хряка...
— Да, не простая у тебя работенка, как я погляжу, — качает головой Марк.
В сентябре он докладывает Центру, что план реорганизации соединения надуман, не отвечает требованиям обстановки. Реорганизованный Оперативный центр не сможет существовать в тылу врага. Не сможет обеспечивать своих людей, потеряет контроль над районом, перестанет представлять Советскую власть.