Данные достоверны
Шрифт:
Они осознали, что их работа важна, имеет чрезвычайно большое значение, приковывает к себе внимание самой Москвы!
В отряде Бринского я отчетливее стал понимать причины, по которым партизаны так неохотно шли в группу Караваева, предпочитая уничтожать вражеские эшелоны.
Диверсии на железных дорогах привлекали людей своей действенностью.
Работа же в группе, подобной караваевской, казалась малоэффективной.
Характер разведывательной деятельности, по необходимости скрываемой от посторонних глаз, даже от глаз большей части партизан, как бы предопределял
Это тоже смущало товарищей.
Мы сумели по достоинству оценить мудрый совет Патрахальцева и Линькова всячески поощрять разведчиков и убедились, что сам Линьков и Патрахальцев не забывают своих установок: в получаемых нами радиограммах, как правило, содержалась и благодарность разведчикам.
Мы, конечно, не обольщались первыми удачами. Знали — возможности в Барановичах далеко не исчерпаны, намечали целый ряд новых дел.
Несколько удачных нападений на отдельные отряды гитлеровцев, захват документов у убитых солдат и офицеров противника также показывали, что можно действовать гораздо успешнее, чем до сих пор.
* * *
В конце октября Линьков сообщил, что ему разрешен вылет в Москву, и приказал мне вернуться на Булево болото, чтобы договориться о командовании отрядом в его отсутствие, а также о проведении некоторых операций в Микашевичах и Житковичах.
[130]
Я чувствовал, что уходить с озера Выгоновского рано, и послал соответствующие радиограммы и Григорию Матвеевичу, и в Центр.
Линьков вновь потребовал моего возвращения на Червонное озеро, но Центр разрешил задержаться у Бринского, и я провел под Кривошином и Барановичами еще около двадцати дней.
Только в середине ноября, передав руководство барановичской пятеркой Ивану Ивановичу Караваеву, побеседовав в последний раз с людьми, предупредив, чтобы не свертывали работу, но новых людей привлекали только с моего разрешения, я собрался в дорогу.
Попрощался с Бринским, Николаем Велько, с остальными товарищами, потрепал мохнатый загривок Лялюса, надел на плечи вещевой мешок.
Зима медлила в тот год. Болота долго не промерзали, а снег выпадал пушистый, нестойкий.
Путь был тяжелым. Куда тяжелей, чем в сентябре.
12
В месте со мной из лагеря Бринского в деревню Хорустов, лежавшую километров за тридцать от центральной базы Григория Матвеевича Линькова, пришли двадцать пять человек.
Небольшая деревушка утопала в глубоких, мягких снегах. Мирно вились синие дымы над кирпичными трубами.
Наблюдение и разведка показали, что немцев и полицаев в деревне нет.
Мы вышли на неширокую, накатанную санями улочку.
Поставили на входе и выходе из деревни охрану, облюбовали одну из изб, расположились в ней.
Хозяин, бородатый и неразговорчивый, слушал нас, опустив глаза.
Я попросил накормить бойцов, истопить, если можно, баню.
— Сполним...
Хозяин кликнул жену:
— Одевайся, сходи к людям, скажи: партизаны, мол, прибыли... Кормить требуют...
Накинув полушалок, женщина ушла.
Мы
разделись, улеглись кто где, отдыхая.[131]
Прошло с полчаса.
Стукнула дверь на улицу, кто-то заколотил веником по валенкам.
— Здесь, что ли, командир? — спросил недовольный голос.
Я встал в дверях:
— В чем дело?
Пришелец, такой же бородатый, как хозяин, испытующе оглядел мое снаряжение, задержался взглядом на петлицах гимнастерки, стянул шапку:
— Вы кем будете?
— Капитан Черный. А вы кто?
— А я здешний комендант...
— Ах, комендант?.. Ну так поворачивайтесь поживее, господин комендант, делайте, что приказано.
Я с презрением глядел на фашистского ставленника.
Однако комендант не спешил уходить.
— Так не годится, товарищ капитан, — по-прежнему недовольным тоном заявил он. — Чего это? Пришли, понимаешь, распоряжаетесь... У нас другие порядки!
— Это что еще за другие? С кем разговариваешь?! Встать, как положено!
Комендант вытянулся, как умел, у порога, замигал.
— Когда здесь партизаны — и порядки будут партизанские, советские, — резко сказал я. — Ясно?
— Да ведь... Товарищ капитан! Я и сам советский! Настала моя очередь недоумевать.
А пришелец объяснял:
— Я советский комендант, товарищ капитан! Партизанами поставлен. А вас что-то не знаю. Впервые вижу.
— Советский?.. Кто же тебя поставил?
— Партизаны.
— Какие партизаны?
— Известно, какие... Вы не сомневайтесь. Кого хотите спросите — подтвердят.
Я повернулся к хозяину избы:
— Правда это?
— Правда, — буркнул тот.
— Ну, что ж. Тогда входите, товарищ комендант. Надеюсь, вам передали мою просьбу накормить бойцов.
Комендант вошел в избу, сел на лавку:
— Передать-то передали... Да только кто так делает? Ввалились в первую попавшую избу, требуете... Ко мне должны были явиться, если вы партизаны.
[132]
— Ну извините, товарищ. Не знали о вашем существовании. Могу повторить нашу просьбу...
— Ишь понимаешь... А куда вы идете-то?
— К Бате идем. С озера Выгоновского.
— Так, так, так... И документы у вас есть?
Наши бойцы улыбались, слушая этот допрос.
— Поверь уж на слово, отец, — сказал я. — Документов я тебе предъявлять никаких не стану. На слово поверь. И корми людей. Измучились и наголодались.
— Накормить — накормлю... Только — непорядок!
Пока хозяин избы по распоряжению коменданта бегал вместе с нашими бойцами, собирал по деревне продукты на обед, я разговорился с советским комендантом Хорустова.
Меня интересовало, давно ли он исполняет свою должность, кто его на эту должность назначил, имеются ли партизанские коменданты в других деревнях, не тревожат ли жителей немцы.
Про себя комендант рассказывал охотно, но кто его назначил на должность — умолчал и фамилий комендантов других деревень не назвал:
— Если вы партизаны — сами должны знать.