Даниэль Деронда
Шрифт:
– Пойдем порадуем Эзру.
Глава XII
Сэр Хьюго исполнил намерение провести часть осени в Диплоу, и уже в начале октября его присутствие оживило всю округу, начиная с богатых поместий – таких как Кветчем-Холл – и заканчивая респектабельными магазинами Вончестера. Либерал с хорошей родословной, сэр Хьюго любил представать любезным джентльменом, верившим в реформы лишь постольку, поскольку они не меняли привычных английских убеждений, в том числе разделения общества на классы. Он превратил Диплоу в гостеприимный дом, приглашая к себе почтенных адвокатов из Вончестера и молодых сельских викариев, но в то же время очень тщательно подходил к составлению списков гостей. Например, добродушный лорд Брэкеншо не возражал против общения с адвокатом Робинсоном, однако сам Робинсон почувствовал бы себя уязвленным, если бы его попросили составить
После помолвки с Майрой Деронда счел необходимым сообщить сэру Хьюго о своем новом положении, причем предпочел это сделать в письменном виде. Он предвидел, что подобный поворот судьбы повергнет старшего друга в глубокое разочарование и даже доставит ему боль. Читая неприятную новость в тиши кабинета, человек получает возможность сдержать поспешное проявление чувств, о котором впоследствии может пожалеть.
Не слишком удивившись, сэр Хьюго, однако, изрядно рассердился и решил показать письмо жене. Леди Мэллинджер выразила изумление, сетуя на то, что все чудесные таланты Даниэля пропадут даром из-за внезапного помешательства на двух евреях.
– О, глупости, дорогая! – возразил баронет. – Поверь, парень ни за что не поставит себя в нелепое положение. Он придерживается политических взглядов на еврейский вопрос, которые ты не можешь понять. Не сомневайся: наш Дэн окажется победителем.
Однако в отношении предстоящей свадьбы мнение супругов совпало. Без тени раздражения добрая леди заметила, что, пригласив Майру выступить на вечере, а затем давать уроки пения дочерям, она понятия не имела о последствиях. После некоторого колебания леди Мэллинджер призналась, что думала о возможной женитьбе Даниэля на миссис Грандкорт – разумеется, когда минует положенный срок траура. Сэр Хьюго запретил жене любое упоминание о помолвке, подумав так: «Подобный исход расстроит Гвендолин, и чем позже бедняжка узнает, тем будет лучше, особенно в ее нынешнем нервном состоянии. И уж конечно, пусть услышит новость от самого Дэна».
Тем временем, пребывая вместе с семьей в Диплоу, он по-отечески заботился о Гвендолин, а леди Мэллинджер, несмотря на неприязнь к вдовам, охотно помогала мужу.
План возвращения в Оффендин был исполнен. Поселившись в прежнем доме, Гвендолин хранила удивительное для матушки спокойствие и находилась в меланхолическом настроении, отказавшись от самолюбивых стремлений и приняв красоту и добро простой жизни как неожиданный дар. Разве тот, кто еще недавно погибал в темной яме, способен жаловаться на свежий воздух и свет солнца? Можно примириться с любыми трудностями, если смотреть на жизнь как на избавление от еще более худшего существования. Те, кто обладает глубиной самопознания в духе Гамлета, поймут это чувство. Его испытывала и Гвендолин, снова и снова переживая историю своего падения – от первоначального самодовольства, впервые заставившего отвернуться от голоса совести, до жгучей ненависти, толкающей к преступлению, в то время как сама она молилась и взывала к помощи той совести, которую когда-то отвергла. Она постоянно повторяла слова Деронды, указывавшие на освобождение от худшего зла в себе и придававшие ей силу противостоять отчаянию.
Ничуть не меньше ее поддерживала надежда на скорую встречу. Настоятельная потребность в общении с благородным, великодушным человеком заставляла ее забыть о том, что у Деронды есть своя жизнь. Мы все склонны поддаваться страстному эгоизму воображения, причем не только по отношению к смертным, но и по отношению к Богу. Гвендолин представляла будущее удобным местом, где она сможет постоянно видеть его рядом с собой. Разве он не возник перед ней как наставник и спаситель, которого она сначала восприняла с негодованием, а затем с искренней любовью и глубочайшим доверием? Она не могла представить, что когда-то эта опора разрушится: воображение представляло ее столь же незыблемой, как земная твердь.
Деронда действительно вскоре приехал в Диплоу, так как поместье находилось от города ближе, чем Аббатство. Поначалу он хотел отвезти Майру и Эзру в какой-нибудь спокойный
уголок на морском побережье, пока не обустроит дом, куда Майра вошла бы в качестве жены и где они могли бы вместе ухаживать за ее братом. Однако Эзра попросил его не беспокоить, кроме как ради поездки на Восток. Всякое передвижение тяготило его все больше, но о возможности этого путешествия он думал с иллюзорной радостью. Готовясь к свадьбе, запланированной не позднее чем через два месяца, Деронда хотел обстоятельно обсудить с сэром Хьюго состояние своих дел и денежных средств, а потому не считал возможным откладывать поездку в Диплоу. Впрочем, он не забывал и о другой причине – данном Гвендолин обещании. Ощущение блаженства и довольства собственной судьбой странным образом тревожило его сердце. Это может показаться парадоксальным, ибо любящий и любимый человек всегда считается счастливым, а счастье предполагает полное безразличие к чужой печали. Однако человеческий опыт всегда парадоксален, если это понятие означает несоответствие общепринятой философии. Деронда не изменял Майре, а только делал любовь к ней еще более достойной, разделяя это чувство с заботой о другом человеке. Ибо что есть любовь? Прежде всего вместилище бесконечных забот, которые все равно лучше любых благ за пределами этой любви.Деронда дважды приезжал в Диплоу и дважды встречался с Гвендолин, но ничего не сказал о переменах в своей жизни. Он корил себя за это, однако объяснение, влекущее собой важные последствия, зависит чаще всего от готовности собеседника принять то, о чем мы намерены поведать. Во время первой беседы Гвендолин была настолько поглощена собственными мыслями, переполнена вопросами о том, как устроить жизнь, как стать менее невежественной, как полюбить всех вокруг, избавиться от былого эгоизма, что Деронда не смог заговорить о сугубо личных делах и ранить ее в тот момент, когда она ждала от него помощи на новом пути. Во время второго приезда, когда Деронда твердо решил направить разговор в нужное русло, он нашел Гвендолин в состоянии глубокой депрессии, охваченной страшными воспоминаниями. Она истерически рыдала и твердила, что он будет постоянно ее презирать. Деронде удалось найти слова успокоения и ободрения, однако, когда Гвендолин ожила и с трогательным детским интересом взглянула на него мокрыми от слез глазами, возложить на ее плечи груз новых переживаний он не смог.
Время шло, и Деронда понимал, что оттягивать трудное признание нельзя. Надо заметить, что Гвендолин никогда не думала о том, что у него могут быть собственные дела; ей даже не пришло в голову спросить, каким образом он оказался в Генуе. Подобная неосведомленность делала неожиданное признание еще более тяжким ударом. А если бы Деронда возложил эту миссию на других людей, Гвендолин сочла бы, что он обошелся с ней с жестоким безразличием. Ограничиться письмом он также не мог: нежная натура не позволяла, чтобы Гвендолин в одиночестве читала прощальные строки, возможно, находя в словах жестокую радость собственного счастья и безразличие к ее судьбе. Вот почему Даниэль отправился в Диплоу в третий раз, твердо решив объясниться с Гвендолин.
К своему удивлению, он застал в Диплоу вооруженного мольбертом и красками Ганса Мейрика, который рисовал портреты дочерей сэра Хьюго, а для разнообразия частенько наведывался в Пенникот, чтобы сделать несколько набросков деревенских детей и укрепить знакомство с семейством Гаскойн. Казалось, к Гансу вернулась прежняя жизнерадостность, но Деронда заметил в его поведении налет притворства.
– Когда ты приехал, Ганс? – спросил он, застав художника на пленэре во время работы над фоном к портрету.
– О, десять дней назад, раньше назначенного сэром Хьюго срока. Я составил компанию Рексу Гаскойну и провел пару дней у него. Услышал все местные сплетни, узнал, как обставлен дом колесного мастера, и даже побывал на экзамене в начальной школе. Добрая сестра Рекса Анна согласилась меня проводить, иначе мне бы досталось от местных мальчишек за длинные волосы и не соответствующую их понятиям о красоте внешность. А в целом в деревне самая настоящая идиллия. Гаскойны безупречны – к тому же состоят в близком родстве с герцогиней Ван Дейка. Я видел ее издалека, в черном платье. С посторонними она не общается.
– Миссис Грандкорт была в Пенникоте? – спросил Деронда.
– Нет. Но меня отвезли в Оффендин, чтобы показать старинный дом, и в результате я познакомился с семейством герцогини. Полагаю, ты там был и все о них знаешь?
– Да, я там был, – спокойно подтвердил Деронда.
– Прекрасное место. Самое подходящее окружение для вдовы с романтической судьбой. Судя по всему, у нее за душой несколько романов, причем один из них с моим приятелем Рексом.
– Незадолго до свадьбы? – искренне заинтересовавшись, уточнил Деронда. – Они прожили в Оффендине всего год. Как ты об этом узнал?