Чтение онлайн

Когда объявили о появлении мистера Деронды, Гвендолин стояла в центре комнаты. Едва он вошел, она почувствовала, что по какой-то причине он тоже не таков, как всегда. Определить, в чем именно заключалась перемена, оказалось непросто, но одно не оставляло сомнений: он выглядел не таким жизнерадостным, как обычно, а говорил с заметным усилием. Оба произнесли краткие слова приветствия и умолкли. Гвендолин не села, а облокотилась на высокую спинку кресла; Деронда остановился напротив нее. Оба не знали, что сказать, и хотя мысли Даниэля витали далеко от Гвендолин, в его смущении она естественным образом видела отражение собственного смятения.

– Должно быть, мое приглашение кажется вам странным, – наконец

робко произнесла она. – И все же я хочу кое о чем вас спросить. Вы назвали меня невежественной. Это правда. Но что же еще я могу сделать, кроме как обратиться к вам за помощью?

В этот момент она почувствовала, что произнести выстраданные слова совершенно невозможно. Ее волнение заставило Деронду встревожиться, и, предчувствуя новую вспышку, он с печальной нежностью в голосе произнес:

– Я сожалею лишь об одном: о том, что могу принести вам так мало пользы.

Эти слова придали Гвендолин смелости, и она поспешно, словно подгоняя себя, заговорила:

– Я хотела сказать, что постоянно думаю о вашем совете, но все напрасно. Я не могу измениться, потому что окружающая обстановка порождает во мне дурные чувства… Мне приходится жить по-прежнему… И невозможно ничего исправить. Все впустую! – Она на миг умолкла, чувствуя, что не находит нужных слов, но тут же сбивчиво заговорила снова: – Но если я продолжу жить по-старому, то стану еще хуже. А я не хочу становиться хуже. Я хочу стать такой, какой вы желаете меня видеть. Я знаю, что есть хорошие люди, способные наслаждаться великими вещами, а я – презренное создание. Я чувствую, что становлюсь порочной оттого, что ненавижу людей. Я хотела бежать, но не смогла. Слишком многое меня удерживает. Возможно, вам кажется, что мне все безразлично. Но это не так. Я все чувствую и всего боюсь. Я боюсь стать грешницей. Скажите, что мне делать?

Гвендолин забыла обо всем, кроме своего несчастного положения, которое пыталась представить Деронде в этой сбивчивой речи. Слез не было, и глаза сияли сухим лихорадочным блеском, а в голосе слышалось сдавленное рыдание.

Испытанные в эту минуту чувства Деронда впоследствии называл ужасными. Слова казались ему такими же бесполезными для спасения Гвендолин, как бесполезно под натиском безжалостных волн спасать судно, терпящее бедствие в открытом море. Как он мог изменить горькую судьбу этого молодого создания? Деронда боялся что-нибудь произнести. Он перебирал в памяти подходящие слова, но все они казались только выражением беспомощного отчаяния. Прежде всего ему хотелось сурово произнести: «Признайтесь во всем мужу. Ничего от него не скрывайте», – но этот совет надо было развить подробно, чтобы Гвендолин его поняла, однако прежде чем Деронда успел произнести первое слово, дверь распахнулась, и в комнату вошел Грандкорт.

Чтобы убедиться в справедливости подозрения, Грандкорт специально вернулся раньше времени и застал поразившую его картину: страдальческое, по-монашески обрамленное черной накидкой лицо жены, и в трех шагах от нее стоит Деронда с таким печальным видом, словно созерцает смертные муки возлюбленной. Не выразив ни малейшего удивления, Грандкорт кивнул гостю, снова взглянул на Гвендолин и, пройдя мимо них, удобно устроился в кресле.

Увидев мужа, Гвендолин вздрогнула, однако не двинулась с места. В эту минуту она не могла притвориться и испытывала лишь тупое отчаяние оттого, что жизненно важный разговор так грубо прервался. Занавес опустился. Деронде, естественно, не оставалось ничего другого, как сохранять внешнее спокойствие и невозмутимость. Он понимал, что ждет Гвендолин после того, как супруг застал ее наедине с посторонним мужчиной, к тому же в состоянии глубокого волнения. Чувствуя, что, оставаясь дольше, он только укрепит возможные подозрения Грандкорта, Деронда лаконично произнес:

– Мне пора.

До свидания.

Он протянул ей руку, и Гвендолин позволила ему пожать ледяные пальцы, однако не ответила на слова прощания.

Едва Деронда вышел из комнаты, она бросилась в кресло в ожидании наказания, но Грандкорт не сказал ни слова, вполне удовлетворенный тем, что раскрыл обман. Вечером они должны были отправиться на бал, но Гвендолин, сославшись на плохое самочувствие, отказалась, и Грандкорт, даже не ухмыльнувшись на жалобу жены, уехал один.

На следующее утро, за завтраком, он объявил:

– Собираюсь выйти на яхте в Средиземное море.

– Когда? – уточнила Гвендолин, и сердце ее вздрогнуло в радостной надежде.

– Послезавтра. Яхта стоит в Марселе. Лаш уже уехал, чтобы все подготовить.

– Можно мне пригласить к себе маму? – робко спросила Гвендолин. Мечта о покое и любви наполнила душу потоком утреннего света.

– Нет. Ты поедешь со мной.

Прощаясь с Гвендолин, Деронда не посмел сказать: «Я уезжаю, и мы долго не увидимся», – чтобы Грандкорт не подумал, что его отъезд имеет для нее какое-то значение.

Даниэль действительно собрался в путь при обстоятельствах столь значимых, что, отправляясь к Гвендолин с намерением исполнить обещание, находился в глубочайшем волнении. Утром сэр Хьюго отправил к нему на квартиру посыльного с запиской: «Явись сейчас же. Произошло нечто важное».

Войдя в кабинет, Деронда испытал глубокое облегчение: баронет встретил его с искренней нежностью, а не с печалью, как он в тревоге предположил.

– Ничто не расстроило вас, сэр? – проговорил Деронда скорее утвердительно, чем вопросительно, крепко пожав предложенную руку.

Глухим от волнения голосом сэр Хьюго ответил:

– Нет, Дэн, нет. Садись. Я должен сказать тебе нечто важное. – Проявление столь глубокого чувства было не свойственно баронету. – Мой мальчик, причин для огорчения нет. Во всяком случае, если ничто не расстроит тебя сверх меры. Но я не предполагал, что это – именно это – когда-нибудь произойдет, и потому не подготовил тебя к известию. Я никогда не рассказывал тебе о твоем рождении, но, как мог, старался, чтобы это обстоятельство не причинило тебе страданий.

Сэр Хьюго умолк, однако Деронда не мог произнести ни слова. Он боялся положиться на собственный голос, поскольку лучше всех осознавал, как много зависело от того момента, когда тайна перестанет быть тайной. Никогда еще сэр Хьюго не видел прекрасное молодое лицо таким бледным, а губы – сжатыми, словно в момент острой боли. Он заговорил еще осторожнее и мягче, как будто боялся ранить:

– Я исполнял желание твоей матери: она требовала сохранения тайны, – однако теперь изменила мнение и страстно хочет тебя видеть. Я отдаю в твои руки письмо, чтобы ты прочитал его в одиночестве. Здесь подробно описано, что тебе следует сделать, чтобы ее найти.

Сэр Хьюго протянул Даниэлю написанное на заграничной бумаге письмо, и Деронда тут же спрятал его в нагрудный карман, радуясь, что не придется его читать здесь и сейчас. Отразившиеся на лице Даниэля чувства не просто тронули баронета, а заметно нарушили его обычное самообладание. Сэр Хьюго не находил сил сказать что-нибудь еще, а душу Деронды переполнял вопрос, задать который было труднее всего на свете. И все же откладывать дальше он не мог. Настал сакраментальный миг. Если его упустить, то больше никогда не удастся восстановить атмосферу, позволяющую произнести самые важные слова и выдержать ответ. Несколько мгновений Деронда сидел неподвижно, потупив взгляд, и обоим казалось, что мысли витают в воздухе. Но вот он посмотрел на сэра Хьюго и с трепетным почтением, опасаясь даже косвенно выразить много лет скрываемый упрек, спросил: