Чтение онлайн

– Сергей Харитоныч, вы бы вначале вошли в дом, выпили, закусили, а уже потом делом занимались! – сокрушалась Вера.

– Да войдём, войдём! – сказал Ребров и снова нагнулся над крышкой багажника, вынул два металлических цилиндра и положил их на расстеленный кусок брезента.

Балканов подошёл ближе, кивнул Даше, пожал руку Реброву.

– Дядя Серёжа, это что? Акваланги? – с восхищением прошептала десятилетняя Танюшка, присаживаясь на корточки перед цилиндрами.

– Они сами! – с гордостью сказал Ребров.

Он вынул из багажника автомобильный насос и стал натягивать наконечник резинового шланга на пластмассовый сосок, торчащий из зеленоватого лоскута резины. Поставил ногу, обутую в светлый туфель, на прямоугольную ручку насоса и стал энергично закачивать

– Сережа, это, в конце концов, неприлично! Нас ждут… – сказала Даша и, не дожидаясь ответа Реброва, пошла в сторону дачи.

– Да я уже иду, Даша! – испуганно крикнул Ребров ей вдогонку.

Энергия Реброва мгновенно испарилась. Акваланги, полунадутая резиновая лодка, насос с надетым на пластмассовый рожок шлангом – всё осталось в том же положении, как и лежало. Ребров только успел захлопнуть крышку багажника да глянуть на небо – не ожидается ли дождя – и суетливо побежал за женою.

– Пойдём, Андрей! – позвала Вера Балканова.

Андрей приложил руки к груди.

– Я сейчас, только до берега дойду, – сказал он, указывая за ворота.

Вера понимающе кивнула.

– Только недолго…

Они скрылись в дверях дачи. Балканов поглядел вслед и пошёл к воротам. Перешел песчаную дорогу. Две колеи с рубчатыми отпечатками шин змеились вдоль берега, терялись в сосновом перелеске. Усыпанная иголками почва пружинила под ногами, коричневые, шелушащиеся сосновые стволы раскачивались, скрипели.

Балканов шёл, касаясь ладонью коры. В дачном поселке жили в основном серьезные люди – бизнесмены, парочка криминальных авторитетов, чиновники мэрии. В округе было тихо, спокойно.

Ладога плюхнулась в глаза синим облаком, мгновенно. Он раздвинул руками кусты, замечая, что сплетение ветвей, причудливое, сложное, напоминает какой-то средневековый витраж с вставленными в него кусками синевы. Гибкие ветви расступились, пропуская его, шумя, ушли обратно. Перед глазами мерцало, искрилось, колыхалось облако воды. Он сделал ещё пару шагов вперед, и бледно – синяя стена окружила его кольцом. Дача Гусаковых, жена, Ира, город, шумящие кусты за спиной – всё ушло назад и на мгновение оставило его наедине с гигантской чашей воды. В голову полезли торжественные мысли. Словно вода, живущая внутри человека, узнала свою праматерь, рванулась навстречу и только воздух, колеблющийся вокруг и бьющий в ритмично колышущиеся легкие, как в купола, сдерживал первоначальный порыв. Благодарность и нежность к этой текучей ткани своим цветом, формой, пластичностью напоминающей то, что у нас внутри, затопили сердце.

Здесь вода была первозданной, как и тысячу лет назад, со всеми своими впадинами, таинственным дном, синим, нерастерянным цветом. Прямо перед ногами, если смотреть отвесно вниз, по словам рыбаков, была восьмидесятиметровая впадина. Учитывая высоту обрыва, на котором стоял Балканов, между его взглядом и дном, было около ста метров. В это-то расстояние – от его глаз до дна впадины – вмещалась вся его жизнь со всеми обволакивающими тупиками, противоречиями и плавающей на поверхности грязью.

Вот что, оказывается, манило его сюда всякий раз – неосознанное желание заглянуть в глубину, хотя бы в глубину ледникового озера. Та глубина, что была у него внутри, казалась недостаточно прозрачной, забитой образами и тенями, как заброшенная комната всяческим хламом. Да и была ли она, глубина?

Все это мгновенно промелькнуло в голове и ушло, словно смытое волной, волнами, кошачьими изломами набегающими друг на друга внизу, в тени скалистого утеса, на котором он стоял. Небо потемнело и ладожская вода сразу же приняла его цвет, откликнулась на внешние перемены. Балканову почему-то неприятно было это видеть, словно в переменчивости цвета было нечто человеческое, легковесное, предательское. Только глубина жила своей отдельной жизнью, неизменной, невзирая на то, что было на поверхности. Может, потому и манила?

– Андрей! – на дороге появилась Вера. – Пойдем!

Балканов отошел от края обрыва. Нехорошо получалось – мало того, что жена не приехала, сказалась нездоровой, тут ещё он со своей медитацией на вершине утеса…

– Иду! – крикнул

– Ну где ж ты ходишь? – сказала Вера. – У меня день рождения или как?

– Прости! Там утёс, а внизу глубина. Так и манит… Не оторваться…

Вера шутливо толкнула его в спину. Ей тяжело далась эта дача, место было престижным, его когда-то получил папа Гусакова, партийный функционер. Долгие годы на песчаном косогоре стояла какая-то собачья будка, пока за строительство не взялась Вера. Благодаря её стараниям, собачью конуру, в которой важный тесть отдыхал от трудов по утверждению диктатуры пролетариата, сменил двухэтажный дом, вполне приличный по средним меркам, но конечно, скромный, в сравнении с теми домами, что окружали гусаковскую цитадель.

Балканов строил дом вместе с Верой и всегда с радостью сюда приезжал. Поначалу Вера хотела выстроить коттедж из кирпича. Впрочем, этого больше хотел Павел Сергеевич – ему казалось, что пейзажи Ладоги чем-то напоминают Нормандию, и каменный дом на берегу озера будет напоминать замок, наподобие тех, что возвышаются на скалистых пятачках обветренной, задубелой стороны Франции. Тонкая, поэтическая сторона души Павла Сергеевича неудержимо стремилась к буржуазности хотя бы в таком варианте. Балканов приложил немало усилий, чтобы объяснить новоиспеченному буржуа, что при той сырости и влаге, которая существует в этих местах, кирпичный дом обречен. Во – первых, чтобы его протопить, в доме нужно будет сидеть безвылазно, во-вторых, кирпич станет легкой добычей грибка. Выбор строительного материала требует трезвости, нельзя быть французом на берегу Ладоги. Хотя и русским в Нормандии быть невозможно.

Гусакова сумели переубедить. Но дерево требовало вдумчивого подхода. Что выбрать – калиброванное бревно или брус? У каждого материала были свои достоинства. И недостатки.

Остановились на клееном брусе. В Питере качественного клееного бруса не нашлось. Пришлось закупать финский. Балкановские поставщики посоветовали, где можно купить “ клеенку” подешевле. Гусаков ехать за материалом отказался, сослался на то, что ему могут подсунуть брак. Балканов, одолжив Гусаковым деньги, вместе с Верой съездил на север Финляндии и привез две машины желтого, как сливочное масло, и гулкого, как колокольная стенка, клееного бруса.

Строить из такого материала было сплошным удовольствием. Дом собирался, как детский конструктор. Веселый, просторный, теплый, на зависть всем соседям. Уже после того, как Гусаковы возвели два этажа, кое-кто построил себе точно такой же. Гусакова это злило. Как-то по пьянке сунулся к соседям – качать права. Дескать, зачем строите ? Кто дал такое право? Чуть по роже не схлопотал. Вера, посмеявшись над заносчивостью мужа, выкрасила стену, выходящую на озеро, розовой краской. А боковую – зеленой – цвета усыхающей травы. Теперь издали зеленые боковушки сливались в сплошной зеленый фон, а розовый фасад светился, как младенческие десны. Дом улыбался. Дом смеялся над серой глыбой воды, над моросящим дождем, над унылыми домами богатых аборигенов. Он был по-настоящему живым – дерево дышало. Финские продавцы предупреждали, что в таком доме в течение суток воздух будет меняться дважды. И это ощущалось – когда внутри было жарко, до одури, натоплено, вдруг в какое-то мгновение все менялось – спелый жар уходил, словно вытолкнутый легкими, деревянными руками, по комнатам шагала сосновая свежесть, невидимый лес колыхался рядом, заботясь о тех, кто ему доверился. Дом дышал, жил, баловал хозяев и гостей.

Конечно, если бы не Вера, дома бы не было. Эти стены возникли не из клееного бруса – из ее терпения, крыша – из энергии, фундамент… Да, фундамент был весь, как и характер – из булыжника. Крепкий, недвижимый, на века.

Потому Балканов при каждом удобном случае не ленился напоминать Вере о её заслугах в строительстве дачи. И Вера это ценила…

– Где это вы ходите? – сразу же закричал Ребров, увидев вошедшего Балканова.

Он беспрестанно крутил головой, оглядывался по сторонам, то вскакивал, то снова садился, словно ему было невтерпеж, надо было бежать и только случившееся застолье сдерживает неукротимый порыв, нескончаемую энергию.