Дама в черном
Шрифт:
Выйдя из Круглой башни, Рультабиль и я подняли глаза к небу, которое все больше затягивалось черными тучами. Гроза приближалась, но дождь только накрапывал, и было очень душно.
— Пойду полежу, — сказал я, — может быть, в комнате будет прохладнее, там все окна открыты.
Рультабиль последовал за мной в Новый замок, но вдруг, когда мы подошли к первым ступеням широкой лестницы, остановился.
— Она там, — сказал он глухим голосом.
— Кто?
— Дама в черном! Вы разве не чувствуете, что вся лестница пропитана ее ароматом?
И он скрылся за какой-то дверью, попросив меня продолжать свой путь, не заботясь о нем, что я и сделал. Каково же было мое удивление, когда, открыв дверь своей комнаты, я оказался лицом к лицу с Матильдой!
Она вскрикнула и исчезла в темноте, как вспугнутая птица. Я выбежал на лестницу и перегнулся через перила. Скользя
Он поднялся ко мне.
— Ну что я вам говорил? Несчастная! Я попросил у господина Дарзака неделю, но необходимо все закончить в течение суток, или силы окончательно оставят меня. Я задыхаюсь, — простонал он и опустился на стул, — воды!
Я взялся за графин, но он остановил меня и указал пальцем на черные небеса, которые никак не могли разродиться:
— Мне нужен ливень.
Минут десять он сидел на стуле в глубокой задумчивости. Меня удивило, что Рультабиль не поинтересовался, почему Дама в черном оказалась в моей комнате. Вопрос, на который мне было бы затруднительно ответить. Наконец он поднялся.
— Куда вы идете? — спросил я.
— Дежурить у арки.
Он не захотел даже прийти пообедать и попросил, чтобы ему принесли суп. Обед подали около половины девятого в «Волчице». Робер Дарзак оставил Старого Боба, который сообщил, что не желает обедать. Госпожа Эдит, опасаясь, не заболел ли ее старик, тотчас отправилась в Круглую башню и попросила мужа с ней не ходить. Мне показалось, что они в ссоре. В это время пришла госпожа Дарзак вместе с отцом. Она грустно на меня посмотрела, и упрек в ее глазах изрядно меня удивил. Артур Ранс, не отрываясь, смотрел на Даму в черном. К еде никто не притрагивался, и, хотя все окна были открыты, мы буквально задыхались от духоты. Наконец молния и сильнейший удар грома последовали друг за другом, и начался ливень. У всех вырвался вздох облегчения. Госпожа Эдит успела вернуться до дождя, который, казалось, вознамерился затопить полуостров. Она взволнованно рассказала, что застала Старого Боба у стола с лицом, закрытым руками. Он не ответил на ее расспросы и огрызнулся, как медведь, когда она его дружески потормошила. Так как старик упорно закрывал уши руками, то госпожа Эдит кольнула его крохотной булавкой с рубиновой головкой, которой закалывала свой шейный платок, когда по вечерам набрасывала его на плечи. Старый Боб выхватил булавку, в бешенстве бросил ее на стол и прорычал так грубо, как никогда еще в жизни с ней не разговаривал:
— Оставьте меня в покое, племянница!
Госпожа Эдит была настолько обижена, что вышла из комнаты, не сказав ни слова и решив, что ноги ее не будет этим вечером в Круглой башне. Выходя, она оглянулась на своего строптивого дядю и была поражена тем, что увидела. Старейший череп человечества лежал на столе перевернутый, с окровавленной челюстью, а Старый Боб, всегда так бережно с ним обращавшийся, плевал в свою драгоценность. Госпожа Эдит в ужасе убежала.
Робер Дарзак успокоил ее, объяснив, что то, что она приняла за кровь, было всего лишь его акварельной краской.
Я первый выбрался из-за стола, чтобы отправиться к Рультабилю и избежать укоряющих взглядов Матильды. Зачем Дама в черном приходила в мою комнату? Вскоре мне предстояло это узнать.
Когда я вышел из башни, вновь сверкнула молния и дождь полил еще сильнее. Я быстро добежал до арки, но Рультабиля там не было. Я нашел его на террасе В'', он стоял под дождем и наблюдал за входом в Четырехугольную башню. Я потряс его за плечо и попытался увести под арку.
— Оставьте меня, — сказал он, — здесь хорошо. Как прекрасен этот небесный гнев! Вам не хочется кричать вместе с громом? А я кричу и кричу громче грома! Вот его уже и не слышно!
И он издал дикий вопль, заглушающий шум воды. Я подумал было, что он сходит с ума. Увы! Несчастный молодой человек хотел погасить свое горе: горе быть сыном Ларсана.
Вдруг я повернулся, так как чья-то рука сжала мой локоть и черная тень склонилась ко мне:
— Где он? Где он?
Это была госпожа Дарзак, также искавшая моего друга. Молния вновь осветила небо, и загрохотал гром. Держась за мою руку, Дама в черном увидела и услышала Рультабиля.
Мы были покрыты потоками воды — дождем с небес и пеной моря. Юбка госпожи Дарзак трепетала в ночи, как черное знамя, обволакивая мои ноги. Я поддержал бедняжку, ибо чувствовал, что она едва держится. И вдруг в этой ужасающей обстановке, между громом и ливнем, подле бушующего моря я ощутил ее аромат! Нежный,
всепроникающий и такой печальный аромат Дамы в черном. Теперь-то я понимал, почему Рультабиль сквозь долгие годы пронес воспоминание об этом запахе, полном грусти и бесконечной печали. Именно эти мысли навевал аромат, о котором Рультабиль мне столько раз говорил. Но он был и очень властным ароматом, разом опьяняющим посреди этой битвы вод, ветра и грома. Разом — когда я его почувствовал, этот удивительный аромат. Да, удивительный, так как я двадцать раз проходил мимо нее, не замечая этого аромата. Он открылся мне именно в тот момент, когда все самые пронзительные ароматы земли были сметены морским ветром, как нежное дыхание розы. Я убежден, что, единожды ощутив этот печальный, пленительный и грустный запах, вы сохраните его на всю жизнь. И сердце ваше будет наполнено им, особенно если это сердце сына, как сердце Рультабиля, или зажжено — если это сердце влюбленного, как сердце господина Дарзака, или отравлено — если это сердце бандита, как сердце Ларсана. Теперь я понимаю и Рультабиля, и Дарзака, и Ларсана, и все несчастья дочери профессора Станжерсона.Она позвала Рультабиля, но он вновь скрылся от нас в темноте ночи.
Несчастная зарыдала и увлекла меня в башню. Она постучала рукой в дверь, и Бернье открыл нам ее. Матильда продолжала плакать, а я говорил ей какие-то банальные слова, просил успокоиться. Я отдал бы все на свете, чтобы, не выдавая никого, объяснить ей, какое участие я принимаю в драме, разыгравшейся между матерью и сыном.
Резким движением она заставила меня войти в открытую дверь гостиной Старого Боба. Здесь мы были одни, и никто не мог нам помешать, так как Старый Боб допоздна работал в башне Карла Смелого.
Боже мой! В этот ужасный вечер воспоминания о тех мгновениях, которые я провел вместе с Дамой в черном, — не самые печальные. Здесь я подвергся совершенно неожиданному испытанию, так внезапно, не посетовав даже на нашу схватку с природой, ибо моя одежда, как старый зонтик, оставляла на паркете лужи, она поинтересовалась, давно ли я был в Трепоре. Признаться, я был оглушен ее словами больше, чем всеми раскатами грома. Пожалуй, именно в тот момент, когда вся природа снаружи начала понемногу успокаиваться и уже казалось, что я нахожусь под надежным кровом, мне предстояло выдержать приступ более опасный, чем все атаки морских вод, в течении веков напрасно осаждавших скалу Геркулес. Сначала я ничего не ответил, потом пробормотал что-то невразумительное. Должно быть, я казался очень смешным. Прошли годы, но я все еще вижу эту сцену со стороны, как зритель в театре.
Бывают же люди, которые и вымокнув не кажутся забавными! Вот так и Дама в черном: только что укрывшись от урагана, была восхитительна — с беспорядочно разбросанными волосами, открытой шеей и роскошными плечами, едва прикрытыми легким шелком ее одежды. В моих глазах они выглядели как священный покров, наброшенный неким наследником Фидия на бессмертный мрамор, принявший форму совершенной красоты. Я прекрасно понимаю, что именно мой восторг, даже спустя столько лет, заставляет меня писать эти возвышенные фразы. Но те, кто хоть раз приближался к дочери профессора Станжерсона, безусловно, это поймут. Поэтому представьте, каково было мне, переполненному почтительным уважением, перед этой божественно-прекрасной матерью, прекрасной даже в том гармоническом беспорядке — физическом и моральном, — в который ее поверг ураган, каково было мне сохранять молчание. Ибо я поклялся Рультабилю молчать, а мое молчание говорило за меня теперь громче, чем все мои когда-либо произнесенные судейские речи.
Она взяла меня за руки и сказала тоном, который я не забуду никогда в жизни:
— Вы его друг. Скажите же ему, что мы оба уже достаточно страдали.
И добавила с рыданием в голосе:
— Почему он продолжает мне лгать?
Я не ответил. Что я мог ей сказать? Эта женщина была всегда так далека от нас, в том числе и от меня. Я никогда для нее не существовал, а сейчас она плакала передо мной, как перед старым другом.
Да, как перед старым другом. Она рассказала мне все, что скрывал Рультабиль. Игра в прятки не могла дольше продолжаться, они угадывали секреты друг друга. Инстинкт заставил ее выяснить, кто же такой этот Рультабиль, который ее спас и возраст которого совпадал с возрастом другого юноши, и который так походил на этого другого. Уже здесь, в Ментоне, она получила письмо, подтверждавшее, что Рультабиль солгал, — он никогда не учился в пансионе Бордо. Она потребовала от молодого человека объяснений, но он вновь уклонился. А как он был смущен, когда она заговорила о Трепоре, о колледже в Э. и о нашем путешествии в эти места до прибытия в Ментону!