Чтение онлайн

В столовую вошла тетя София; она окинула внимательным взором накрытый стол и, согнав лакомку-муху с вазы с фруктами, сказала, обращаясь к молодой девушке:

— На фабрике, вероятно, дела обстоят неважно; Варвара ворчит и сокрушается на кухне по поводу пирожков, которые пересохнут. — Затем, бросив взгляд на базарную площадь, где все еще не показывался ожидаемый всадник, она добавила: — не сбегаешь ли ты наверх, Грета? Там слесарь починяет дверь; я боюсь, что он не будет достаточно осторожен с картинами.

Маргарита пошла наверх; подпорки были удалены и дверь стояла открытой так же, как и ночью. Слесарь возился с сорванными петлями, а на чердаке работали плотники.

Девушка ступила на

скрипящий пол чердака; крепкие, как железо, почерневшие от времени стропила резко выделялись на голубом небе своими острыми зубцами. Яркое солнце освещало теперь те следы, о которых говорил ночью папа. Тонкие башмаки, вероятно, никогда не ступали на эти неструганные доски; здесь ходили, должно быть, только подбитые гвоздями сапоги прежних упаковщиков. У старых домов, конечно, есть свои тайны, но почему именно здесь, в передних складах, буря должна была раскрыть неразгаданные загадки, это Маргарита при ярком дневном свете понимала еще меньше, чем ночью, когда папа говорил такие странные вещи.

Здесь дул довольно сильный ветер, трепавший волосы молодой девушки. Она вынула из кармана маленькую кружевную косынку, надела ее на голову и хотела направиться вдоль сараев, как вдруг ее внимание было привлечено громкими женскими голосами, доносившимися из кухни. У окна никого не было видно, но в эту минуту во двор влетел кучер, направляясь к конюшням; с ним выбежали еще различные чужие люди. Рабочие соскочили с груды обломков, и в одну минуту на дворе собралась толпа вокруг какого-то крестьянина, который говорил, еле переводя дух и так понижая голос, как будто боялся, что его услышат стены.

— За дамбахской рощицей, — еле донеслось до верха.

— Его нашли за дамбахской рощицей? — вдруг произнес голос за приоткрытой дверью чердака (это был подмастерье, прибежавший снизу). — Лошадь была привязана к дереву, он лежал на мху; бабы думали, что он спит; они отнесли его на фабрику. Такой богатый человек, у которого несколько сот рабочих, кучер, слуги, — и так один…

Он со страхом умолк, увидев бледное лицо Маргариты под черной кружевной косынкой, большие испуганные глаза; она прошла с опущенными руками, как бы во сне. Она не спросила: «он умер?». Ее побелевшие губы были судорожно сжаты; она молча спустилась вниз по лестнице и вышла из ворот на улицу.

Маргарита быстро помчалась по безлюдным улицам; вскоре она очутилась на пустом поле, над которым кружились стаи галок. Девушка не слышала громкого карканья этих птиц, этого единственного звука, раздававшегося в мертвенной осенней тишине. Временами она со стоном останавливалась, зажимая глаза и уши. Нет, нет, этого не может быть! Ее сильный отец не мог упасть, как колос под ударом серпа! Ее ноги с неимоверной быстротой бежали все дальше и дальше.

Все-таки она не могла прибежать туда достаточно скоро, чтобы убедиться, что с отцом случился лишь припадок сильного головокружения, что все опять хорошо, все по-старому, что его голос, как всегда, говорит ей, что глаза смотрят на нее, и этот ужасный час прошел, как страшный сон.

«Они нашли его за дамбахской рощей», — снова раздалось в ее ушах, и ее ноги остановились, и вера в обманчивый сон вдруг исчезла. Да, вот там, где среди буковых стволов виднелись березы, земля была утоптана, как на поле битвы; большие сучья деревьев были обломаны, чтобы расчистить место. Вся внутренняя сила Маргариты разом сломилась, и, когда лесок и дома деревни были, наконец, позади нее и пред нею показались каменные строения фабрики, она была вынуждена прислониться к стволу одной из лип, возвышавшихся против ворот фабричного двора.

Во дворе виднелось несколько групп фабричных рабочих, но ни одного звука человеческого голоса не доносилось оттуда; раздавался только топот лошади, это был гнедой Герберта.

В ту минуту, когда Маргарита достигла лип, сам ландрат вышел из сада в фабричный двор; почти в эту же минуту с шоссе завернул экипаж и подкатил к воротам. Молодая девушка, как в тумане, видела развевающиеся ленты и перья — это были дамы из Принценгофа.

— Ради Бога, милейший ландрат, успокойте меня! — воскликнула баронесса Таубенек, увидев Герберта, который подошел к экипажу и поклонился; он был бледен, как смерть. — Боже мой, какой у вас вид! Значит, правда — то ужасное, непостижимое, что сообщил мне только что при встрече главный управляющий из Гермслебена? Наш милый, бедный коммерции советник…

— Он жив, дядя? Не правда ли, он жив? — произнес рядом с ним сдержанный, дрожащий от горя, голос Маргариты, и горячие пальцы сжали руку Герберта.

Он с испугом обернулся.

— Господи Боже!.. Маргарита…

Дамы в экипаже наклонились и с изумлением рассматривали богатую купеческую дочь, разгоряченную и запыленную, в простом платье, с черной косынкой на голове, прибежавшую сюда, как простая служанка.

— Что? Фрейлейн Лампрехт… ваша племянница, милейший ландрат? — спросила толстая дама, нерешительно и недоверчиво, но с тем любопытством ограниченных людей, которое проявляется даже в самые тяжелые минуты.

Он ничего не ответил. Маргарита даже не взглянула на его будущую важную тещу. Какое ей было дело в эту ужасную минуту до взаимоотношений этих троих людей! Ее глаза были с безумным страхом устремлены на расстроенное лицо Герберта.

— Маргарита… — он не произнес больше ни слова, но его тон, полный внутренней муки, сказал ей все.

Она вздрогнула, оттолкнула его руку, которую все еще крепко держала в своей, и направилась через двор к дому.

В сенях стояли два доктора, собиравшиеся уходить, и заливавшаяся слезами жена управляющего. До слуха Маргариты долетели слова об ударе и легкой смерти, которой можно было пожелать всякому. Не подымая взора, она проскользнула мимо говоривших и вошла в комнату, где обыкновенно проводил время ее отец. Теперь он лежал на диване, его красивое лицо резко выделялось своей бледностью на фоне красных подушек; возле него сидел дедушка, закрыв руками свою седую голову.

Когда Маргарита в безмолвном горе опустилась на колени возле дивана, старик поднял взор. Для него не было удивительно, что она прибежала в таком виде; он знал свою Гретель. Не сказав ни слова, он нежно привлек ее к себе, и тут на его грудь полились, наконец, благотворные слезы.

Всех покойников, носивших при жизни имя Лампрехт, ставили обыкновенно на одном и том же, установленном семейными традициями, месте, находившемся в больших сенях, между средним окном и дверью в большую гостиную. Здесь они еще раз появлялись в блестящей, хотя и безмолвной роли, прежде чем их навек скрывали сырые своды склепа.

Здесь лежала также злая Юдифь; и на этом самом месте, под иноземными цветущими растениями, окружавшими украшенный серебром гроб богатой женщины, Юст Лампрехт впервые увидел прекрасную Дору; она была осиротевшей дочерью одного его товарища, назначившего Юста ее опекуном. Через несколько лет на этом же самом месте лежала и прекрасная Дора с мертвым ребенком на руках. С тех пор «последнее прости» раздавалось над многими; отцы и сыновья, матери и дочери — все отдыхали в последний раз на этом месте, но такого покойника, как только что умерший Лампрехт, еще не видели стены этих обширных сеней. При виде этого красивого человека богатырского сложения, лежавшего в гробу, казалось, что он каждую минуту должен вскочить, стряхнуть с себя цветы, расправить свои члены и насмешливо посмотреть на любопытных своими жгучими глазами.