Цветы на асфальте
Шрифт:
— Сообщили, что я у Лабудинского?
— Передал...
— Что нового?
Ничего серьезного Алексей не ждал, иначе бы разбудили ночью по телефону. По этой же причине, зная привычку прокурора появляться на работе на час-полтора раньше обычного, он заехал сначала к нему, чтобы проинформировать о событиях последних дней и, если удастся, получить санкцию на арест Остаповича. И сейчас на утреннем оперативном совещании он доложит об этом руководству райотдела.
— Значит, нового ничего?
Ветлугин привычно протянул журнал.
— Переночевали нормально. Вечером из Дома культуры механического завода поступил сигнал. С девчонки в курительной комнате сняли часы-кулон. Сахаров с дружками «отличились». Кулон изъят. Вся троица находится здесь. Развели их по разным кабинетам, чтобы не сговорились. От универмага
Слушал Алексей привычную информацию, не тревожился. Сутки прочь, нашим легче. Можно на сегодня силенок подбросить на раскрытие разбойного нападения и убийства Синцова. А насчет Сахарова на оперативке подскажет, пускай инспектора по делам несовершеннолетних им и его дружками займутся. Серьезная подобралась компания. Должны грешки за ними быть, если в открытую пошли на грабеж.
Алексей раскрыл прошнурованный журнал, читал свежие записи. Красной вязью выделялись слова: грабеж, угон, несчастный случай. А ниже — аккуратный строй каллиграфических букв. События прошедшей ночи уместились всего на двух страничках. Но, чтобы город спал спокойно, здесь, в дежурной части, на табло оператора перемигивались разноцветные глазки лампочек, зуммерили телефоны, уходили в ночь быстрые «помоги» — так кто-то любовно назвал желтые милицейские машины «ПМГ». Нет, видимый покой даже у таких «легких» ночей.
Пожалуй, скорее машинально, чем из любопытства, задержал Алексей взгляд на последней записи. Бросилась в глаза фамилия: Остапович. Ему стало жарко, он ослабил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу у рубашки.
Постановление на арест Остаповича пока без движения лежит в папке. А его самого уже нет в живых. Возможно, очень серьезного свидетеля, а верней всего, конкретного участника бандитского нападения. И чем вызвана эта смерть? Только вчера состоялась их встреча. Расставшись с Верти Углом, Алексей оставил ребят понаблюдать за домом, и в своих рапортах они указали, что никто не покидал квартиру Остаповича и не входил туда. Неужели в визите Короткова хитрый Гнат почувствовал неминуемую развязку, и это подтолкнуло его к трагическим действиям.
Без сомнения, обстоятельства завели Остаповича в тупик, из которого даже он, при своем огромном опыте, не нашел выхода.
Значит, Алексей прав в своей догадке. Верти Угол — звенышко в преступной цепи, один из участников дерзкого ограбления. А коли так, надо срочно искать в его квартире инструмент и деньги. Без крупной доли Остапович рисковать не будет. Тут уж принцип его известен.
— Кто из следователей дежурил ночью? — спросил Алексей дежурного.
— Фирсова.
Коротков взглянул на часы. До начала оперативки оставалось двадцать пять минут.
— Если будут искать, я у нее.
Александра Степановна Фирсова находилась в своем кабинете, на втором этаже. Вид у нее был утомленный. Что говорить, не очень освежают сутки, проведенные на дежурстве.
— Заходи, Леша.
Она дружески улыбнулась. А сама как-то по-женски быстро и деловито прибирала на столе многочисленные бумаги, одни — в папку, другие — в стол, и тут же поправляла прическу, ладонью оглаживала костюм.
— Александра Степановна, меня интересует Гнат Остапович.
— Остапович?
Она на мгновение задумалась. За годы совместной работы они привыкли понимать друг друга с полуслова. Да и просто так начальник уголовного розыска не стал бы интересоваться каким-то Остаповичем. Раз спрашивает, значит надо.
— Вот отказной материал. Правда, кое-что у меня вызывает сомнение.
— Что именно? — пожалуй, слишком нетерпеливо спросил Алексей.
— Знаешь, Леша, мы, женщины, хотя и носим мундиры, все равно остаемся теми, кем сделала нас природа. Простыми бабами. Возможно, потому мы чуточку жалостливей,
мягче даже к тем, кого закон называет преступником. Я вот читала его предсмертную записку. То, что она написана его рукой, не вызывает сомнения. Но вот что интересно. В записи всего три слова: «Будьте все прокляты!» Что скрыто за этой фразой? Ведь это вопль отчаяния. Ожидание чего-то ужасного, возможно, даже смерти. Но почему? Какова причина? У Остаповича язва желудка. Находясь на учете в онкологическом диспансере, бывая там и слушая разговоры о неминуемых раковых последствиях, он мог упасть духом, потерять веру в свое выздоровление. Ведь на его жизненном балансе длинный перечень нелегких лет, преклонный возраст. Если не так, то... Этот предсмертный крик мог прозвучать и в наш адрес. Как же, особо опасный рецидивист, из шестидесяти двух лет половину провел в колониях. Мог ли он питать симпатии к административным органам? Конечно, нет. А если послание адресовано не нам. Тогда остаются те, с кем он делил вынужденные лишения, отбывая наказание, и кто толкал его на различные дела и делишки. Сейчас, на старческой грани, увидев финал своей неудавшейся жизни, Остапович понял: лучшая половина лет прошла впустую, на холостых оборотах, будто и не было ее. А по чьей вине? Бывших дружков? Полной уверенности нет и в этом варианте. Я выбрала другое: психологическая усталость постаревшего человека, полная внутренняя опустошенность. Зачем существовать в ожидании смерти? Лучше вот так, сразу.Убежденность и логика были заложены в рассуждениях Фирсовой.
— Александра Степановна, покажи мне записку.
Фирсова раскрыла тонкую синюю папку, аккуратно прошитую толстыми нитками. Между двумя чистыми стандартными листами Алексей увидел небольшой квадратик бумаги, видимо, вырванный из школьной тетради, и на нем вразброс — три слова. Синим карандашом. Специалист в области почерковедения сказал бы об этой записке многое. Буквы были невыписаны, слова разорваны на части. Уже по этому Алексей понял, что Остапович писал в сильном волнении или спешил, очень спешил.
Он вдруг представил, как Верти Угол торопливо пишет эти слова, ставит жирную точку. Последнюю точку за последними в своей жизни словами. Затем идет на кухню, пригоршней толкает в рот выпотрошенные из блестящей обертки горьковатые таблетки, судорожно пьет из-под крана противно-теплую воду. Затем смотрит в окно, на желтеющий листовник акаций. И лишь почувствовав липучую усталость век, щелкает черным переключателем газовой плиты, подрагивающими ноздрями ловит острый запах газа и уходит в комнату. Чтобы прилечь на диван — свое последнее осознанное земное пристанище. Может, все так и было...
Коротков с таким вниманием читал записку, что Фирсова не выдержала:
— За ним что-то есть?
— Понимаешь, Александра Степановна, меня преследует мысль, что Остапович замешан в этом деле с сейфом. Его почерк, его инструмент. По крайней мере идентичный тому, что применял Остапович при ограблении «Самоцветов». Ребята с ЭКО установили это. Напрашивается вопрос: сам вскрывал или доверил кому-то свое «железо»? Вернее всего, без него тут не обошлось. Вчера я был у Остаповича. К сожалению, тогда я еще не знал о заключении экспертов и надеялся — с этим и отправлялся на встречу, — что он проявит себя, выдаст поведением, жестом, словом или взглядом. Этого не случилось, видно, не дорос я пока до той высоты, когда можно с подобными Остаповичами бороться на равных. И если я бродил в потемках, то он-то понял: ему наступили на хвост. Злобы много, а укусить — зубы не достают. И вот исход. Только так я расцениваю его счеты с собственной жизнью.
— Значит, все-таки самоубийство?
— Я уверен в этом.
— Что будем докладывать руководству?
— Время терпит с отказным материалом. После планерки я еду на обыск квартиры Остаповича. Если не устала, едем вместе. Прокурор дал свое «добро». Без веских улик мои предположения — пустое сотрясение воздуха. Мне нужен инструмент и похищенные из сейфа деньги.
— А если не найдешь, Леша?
— Остапович все тайны унес с собой, оборвал и без того ненадежную ниточку. Не скрою, на сегодня он был главным звенышком в цепочке нашего поиска. Может случиться и так, что обыск окажется безрезультатным. Пока еще никто не видел инструмента Верти Угла. Ну что ж, не первый раз судьба нас щелкает по носу. — Он грустно улыбнулся. — Будем проверять другие версии, разрабатывать новые.