Цвет пурпурный
Шрифт:
Ты так понимаешь? Мистер __ спрашивает.
Так люди олинка говорят. И еще говорят, будто знают, што было до рождения первых белых детей и што будет потом. Они знают ентих своих детей, и говарят, будто они друг друга перебьют, столько в них еще злости осталось с тово раза. И других будут убивать, у которых цвет не такой. И столько они на земле всяких людей убьют, и цветных тоже, што все их возненавидят, как они нас сейчас ненавидят. И тогда они станут новым змеем. И все, которые хоть чуточку другово цвета, будут их давить, едва завидев, как они нас нынче давят. И так будет длиться вечность, говорят олинка. Только раз в миллион лет на земле будет случаться беда, и люди будут менять свой вид. Почем знать,
Чево? он спрашивает.
Народ олинка ему молится. Неизвестно еще, говорят, может энто предок какой, ну и во всяком случае змей самое умное, чистое и ловкое существо на свете.
Энто же надо, Мистер __ говорит, Им, наверное, время некуда девать, знай себе, сидят да думают.
Нетти говорит, думать они мастера. Только они привыкшие думать про тысячи лет, а один год для них пережить целая история.
Ну и как же они назвали Адама?
Вроде Оматангу, говорю я. Означает неголый человек. Он был один из первых, который знал, кто он такой. И до нево было много людей, которые тоже были люди, но только не знали, кто они. Сам знаш, сколько времени некоторые мужики ушами хлопают и ничево вокруг не видют.
Я-то точно не замечал, что с тобой времячко можно хорошо провести. И засмеялся.
Он, конешно, не Шик. Но с ним уже можно поговорить.
И пусть хоть что в телеграмке той понаписано, будто ты утонувшая, письма от тебя я до сих пор получаю.
Твоя сестра Сили.
Адам и Таши вернулись через два месяца. Адам нагнал Таши с матерью и несколькими односельчанами рядом с деревней, где раньше жила белая женщина-миссионер, но Таши даже и слышать не хотела от том, чтобы повернуть назад, и ее мать тоже, так что Адам пошел с ними в лагерь мбеле.
По его словам, это очень необычное место.
Знаешь, Сили, в Африке есть долина, которую называют Великой рифтовой долиной, но она далеко от нас, на другом краю материка. Адам рассказывает, что в наших краях тоже есть похожая впадина. Ее площадь несколько тысяч акров, и она даже глубже чем та, другая, занимающая миллионы акров. Это место такое глубокое, что его можно увидеть, наверное, только с большой высоты, так Адам говорит, и то оно будет казаться просто заросшим деревьями каньоном. Как раз в этом каньоне и живут несколько тысяч людей из самых разных племен и даже, как Адам клянется, один цветной из Алабамы! Там есть фермы, есть школа, есть лазарет и храм. И там есть воины, женщины и мужчины, которые совершают набеги на поселения белых плантаторов.
Все это по их рассказам кажется необычайным, даже более, чем это было в действительности для Адама и Таши. Они, как мне кажется, полностью сосредоточены друг на друге и ничего другого не видят.
Видела бы ты их, когда они вернулись назад в деревню, грязные как поросята, нечесаные, потные, сонные, усталые, но неутомимо выясняющие отношения.
Не думай, что я пойду за тебя замуж, раз я вернулась с тобой, говорит Таши.
Пойдешь, говорит Адам, зевая, но не сдавая позиций. Ты обещала своей матери. Я обещал твоей матери.
Все в Америке будут меня сторониться, говорит Таши.
Я не буду, говорит Адам.
Оливия выбежала им навстречу и повисла на шее у Таши. Потом кинулась готовить им еду и воду для умывания.
Вчера вечером, после того как Таши с Адамом встали,
проспав почти весь день, мы устроили семейный совет. Мы сообщили им, что, поскольку многие деревенские ушли к мбеле и плантаторы стали завозить рабочих-мусульман с севера, мы решили ускорить наш отъезд; нам все равно пора возвращаться домой, так что через несколько недель нас здесь не будет.Адам сказал, что хочет жениться на Таши.
Таши сказала, что не хочет выходить замуж за Адама.
И после этого, открыто и честно, как ей это свойственно, Таши объяснила нам причины своего отказа. В основном она боится, что из-за шрамов на щеках американцы будут считать ее дикаркой и избегать ее, а если у них с Адамом родятся дети, то это коснется и их. Она видела журналы, приходившие к нам из дому, и ей стало ясно, что цветные в Америке не очень-то жалуют по-настоящему чернокожих людей, таких, как она, и особенно женщин. Они отбеливают себе лица, сказала Таши. Они палят себе волосы. Они хотят выглядеть голыми.
Кроме того, продолжила она, я боюсь, что Адам увлечется такой обесцвеченной женщиной и бросит меня. И тогда я останусь без родины, без своего народа, без матери, без мужа и без брата.
У тебя будет сестра, сказала Оливия.
Тут заговорил Адам. Он попросил у Таши прощения за то, что он поначалу так глупо отреагировал на ее шрамы, и за то, что с отвращением относился к ритуалу женской инициации. Он заверил Таши, что любит в ней ее саму и что в Америке у нее будет все, и родина, и народ, и родители, и сестра, и муж, и брат, и возлюбленный, и какие бы ни выпали ей на долю испытания, он будет рядом, чтобы разделить их.
Ах, Сили.
На следующий день наш мальчик явился со свежими шрамами на щеках, в точности такими же, как у Таши.
Они так счастливы, Сили, так счастливы вместе, Адам и Таши Оматангу.
Самуил их, конечно, повенчал, и все, кто еще остался в деревне, пришли пожелать им счастья и изобилия листьев для крыши. Оливия была подругой невесты, а у Адама свидетелем был его друг, пожилой человек, который по старости не смог уйти к мбеле. Сразу же после свадьбы мы погрузили свои пожитки в грузовик и поехали на пристань в узком заливчике, где стоял наш пароход.
Через несколько недель мы будем дома.
Твоя любящая сестра Нетти.
Нонче Мистер __ с Шик по телефону часто говарит.
Как он ей сказал про мою сестру, будто она с семьей в море потонула, помчались они с Жерменом в госдепартамент, разузнать, в чем дело. Мистер __ мне говорит, будто Шик ему сказывала, ей тоска подумать, как я тут сижу и мучаюсь от неизвестности. Только ничего им не сказали в госдепартаменте. И в министерстве обороны тоже. Война большая. Много кой-чево случается. Подумаеш, один корабль утонувший. Плюс к тому, по ихним-то понятиям цветные вообще небось в счет не идут.
Вот так, они просто ничево не знают. И не знали. И никогда не будут знать. Ну и ладно. Я-то знаю, ты в пути. Может, ты конешно до дому доберешься не раньше, чем мне девяносто стукнет, а все-таки в один прекрасный день увижу я перед собой твои родные глаза.
А пока я приспособила Софию в нашей лавке торговать. Оставила тово белого приказчика, каково еще Альфонсо нанял, а Софию поставила цветной народ обслуживать, их-то раньше никто в лавке не обхаживал и не привечал. Да и у Софии хорошо получается торговать, потому што ей все одно, купиш ты чево или нет. Она ко всем одинаковая. Купиш и ладно, и спасибо тебе. Плюс к тому, энтот белый ее боится. Он всех цветных дядюшками да тетушками норовит обозвать. А как к ей в первый раз подъехал, она у его и спрашивает, за которым цветным мужиком материна сестра замужем у ево, он и присмирел.