Цикл: Рохля
Шрифт:
Пиво делает меня сентиментальным. Здесь можно долго сидеть. Я и сидел - спешить особенно некуда, а Диннем, хозяин, не торопил. Тоже ведь, кстати, тролль.
– Господин Реннарт, - сказал он, и я вздрогнул. Обычно Дин ставит новую кружку, буквально обратившись в тень. Он достаточно умен, чтобы попусту не тревожить гостей. Они же, чего доброго, вспомнят, что им домой пора.
– Я не буду слишком бестактен, если заговорю о работе?
Я жестом предложил ему сесть, но хозяин отказался, прикинувшись, будто протирает столик, хоть я и крошки не уронил. Конспиратор. Мы с Дереком давно наловчились не говорить о важном в местах постоянной дислокации, где проще всего установить чары-прослушки.
Впрочем, это я отвлекся.
– Проблемы у тебя, или?…
Диннем замотал ушастой головой, так что заплескались и полы гавайки.
– Я не получу с этого ничего, кроме благодарности, мистер Реннарт. Боюсь, правда, что и вы тоже. Благодарность, - повторил он, выпрямившись и драматически прижав тряпку к пузу, - и спасение души.
Я задумчиво отхлебнул. Спасение души штука, конечно, хорошая. Но что у нас тут есть? Один пожилой и пьяненький - чего уж там!
– полицейский?
– Тут дитё у одних пропало, господин Реннарт. Не переговорите?
Здрассьте. Я и прошлое-то «детское дело» до сих пор недобрым словом поминаю.
– А обычным путем?
– Господин Реннарт, - проникновенно сказал Диннем.
– Я вас давно знаю, вы честный тролль. И добрый.
Я сделал протестующий жест: по-моему, меня взнуздывали.
– Вы знаете систему, - внушительно выговорил Диннем, словно произносил слова, которым должно было меня заклясть.
– И вы знаете ходы. Просто переговорите, господин Реннарт. И, если сможете, скажите ему «нет».
Куда мне было деваться? Мне слишком нравился его кабачок. Я бы не хотел приходить сюда с тяжелым сердцем, с чувством неоказанной услуги, и Диннем, само собой, это понимал. Новая кружка возникла передо мной, как по волшебству, и не успела пена осесть, как существо уже сидело напротив.
Сперва я затруднился определить его породу. Мелкий, смуглый, острые кончики ушей торчали из гладких черных волос и нервно прядали в воздухе. Мало того, черты лица у него были невидные, смазанные, и воздух вокруг дрожал - явный признак, что до недавнего времени на нем лежал «отвод глаз». Руки его производили множество суетливых движений: существо непрестанно потирало лоб, массировало кончики пальцев, перебирало пуговицы на истрепанных серых манжетах, ощипывало невидимую ромашку…
Через минуту до меня дошло, почему цветочные феи не могут подать заявление к розыску обычным порядком. Нелегалы.
– Вы понимаете, - эк им важно всем, чтобы я понял!
– там, за Барьерным Кряжем, нет будущего. Один тяжелый, монотонный, скудно оплачиваемый ручной труд. Сельское хозяйство. Лепестки роз. Тонны, стога лепестков роз…
В лепестках роз они и укрылись всей семьей, преодолев с грузовым драконом тысячи миль пути и неприступный Барьерный Кряж. Тогда казалось - все, что угодно, лучше того, что ожидало их там: целый день от восхода до заката на беспредельных гектарах под палящим солнцем.
– Ну и как? Лучше?
– Лучше, - упрямо сказал он.
– По достижении совершеннолетия мои дети получат гражданство. Они смогут работать на фабрике. С машинами и чарами, а не ручной мотыгой, как тысячу лет назад. За Барьерным тысячу лет ничего не менялось. Разве что новые сорта роз вывели.
Они чуть не замерзли насмерть, пролетая высоко над скалистой грядой: они знать не знали, как холодно в верхних слоях, но мысль о счастливом будущем согревала их. Ночью, беспрерывно чихая и сморкаясь, покрытые с головы до ног сыпью крапивницы, они выбрались со склада парфюмерной компании «Лан’ор» и отправились искать себе очаг и ночлег.
Кто-то же должен убирать мусор и подъедать кондитерский брак, и торговать мелочевкой в круглосуточно открытых фанерных будках?
– Но эту цену заплатить за наше будущее мы не в силах, - сказал Гедеон - так звали моего фея.
– Если не сыщется иного способа вернуть крошку Ландыш, мне придется писать заявление обычным порядком, а значит - все было зря. Нас вышлют обратно, только положение наше будет еще хуже. Домишко-то мы продали, а деньги разошлись все на взятки…
Он осекся, вспомнив, что говорит с должностным лицом.
– Если будут расходы, - вмешался Диннем, как бы мимо проходя, - я того… в разумных пределах…
– Сколько у вас детей?
– Восемнадцать, - недоуменно ответил фей, отнимая ладони от лица.
– Помилуйте, какое это имеет значение?
Действительно, какое? В совершеннейшей растерянности я допил свое пиво. Диннем сигнализировал издали, что денег не возьмет, но я не купился. Сказано - за спасение души и бессмертные ценности, значит, будем принципиальны.
– Любишь ты злачные местечки, - попенял я вместо приветствия.
Официант подскочил, убрал табличку «Заказано».
– Совмещаю приятное… с приятным, - ухмыльнулся Рохля, он же Дерек Бедфорд, бывший мой шеф и напарник.
– Надобно одного человека подобрать. Вполне приличное кабаре, к слову. Не представляешь, Рен, как я рад тебя видеть.
Отнюдь. Я был бы весьма тронут, если мои коричневые уши трубочкой и консервативный галстук привели его сердце хотя бы в половину той же глубокой умиротворенной радости, что и мое - его ухоженная, связанная шелковой ленточкой рыжая грива. А вот черная кожаная «косуха» оказалась для меня внове. И темные эти очки-забрала - Дерек в них сразу чужим стал. Спрятал глаза - и лицо спрятал, одна челюсть на виду: щетинистая, мужественная… челюсть как челюсть, одна из тысяч, если не видно глаз.
– Что пьешь?
– Считай меня на работе. Кружка пива или рюмочка кьянти, больше не… Кьянти пахнет лучше.
– Хорошо выглядишь, - оценил я, и добавил, - бухгалтер.
– Аудитор, Рен, - скурпулезно поправил он.
– Бухгалтеры передо мной строем маршируют. С девяти утра до шести вечера. Аванс. Премия. Никакой беготни со стрельбой. Что за прелесть этот нормированный рабочий день! Я даже снова полюбил кофе.
– Рохля, - усмехнулся я.
– Растолстеешь.
– Э, вот уж нет. Элементарно не дадут.
Он улыбнулся и сделал мне знак помолчать. Что вовсе нетрудно, когда перед тобой кружка «Октябрьского».
Так случилось, что голоса я воспринимаю на нюх, и ненавижу сладкие. Но этот… он был как аромат растертых на ладони листьев, и свежий, как молодая кора, и повергал в оторопь, будто вы сплели забор из побегов ивы, а они возьми и зазеленей после первого дождя.
Будто пар поднялся от земли, позлащенный утренними лучами, и отделил меня от переполненного зала, и приходилось напоминать себе, что я слушаю, а не пью. То есть, сперва приходилось, а потом - какого черта?! О страхе перед завтра и непонимании уроков вчера, трепетно моля не погубить своими руками любви, случившейся сегодня, Тень Белой Птицы могла петь на любом языке.