Чтение онлайн

«Слава аллаху, вроде пронесло», — подумал я и спросил:

— А почему Михаил Потапыч? Он же Иван Петрович, по-моему.

— А его все так кличут за походку. Переваливается-то он, как медведь...

Но я уже плохо слушал капитана. Теперь я понял эту разницу в следах, которая беспокоила меня там, на тропинке. Действительно, человек, «наследивший» на территории технической зоны, ставил ступни ног носками несколько внутрь, Дементьев же ходил широким шагом. «Значит, Дунаев», — подумал я, испытывая приятное чувство облегчения, и уже не особенно заботясь о логике, спросил:

— А фотоаппарат тоже у него позаимствовал? Что-то я раньше не видел его у тебя.

— Фотоаппарат? Фотоаппарат мой. На прошлой неделе

купил во Львове, на рынке. И ты будешь первым, кого я запечатлел на фоне великолепной природы в такое прекрасное утро, — он широко развел руки.

Не в силах больше сдерживаться, я шумно, облегченно вздохнул. Значит, не он. Мне хотелось обнять Дементьева. Но Дунаев? Нет, тоже не может быть. Наш бывший солдат, остался на сверхсрочную и вдруг...

— Ну ты, неугомонная душа, будешь сегодня отдыхать? — прервал мои размышления Дементьев

— Обязательно. Обязательно буду, многоуважаемый Константин Николаевич, — заверил я, ложась на плащ-накидку.

Я тут же уснул. Капитану потом пришлось изрядно повозиться, чтобы разбудить меня на вечернюю зорьку.

— Ну, Олег, и здоров же ты поспать, — с улыбкой заметил он, когда я наконец поднялся на ноги...

На другой день утром на командирском «газике» я поехал к месту вчерашней охоты. Начал накрапывать небольшой дождик, а с запада надвигалась тяжелая темная туча. Ливень мог испортить мне все дело, поэтому я спешил и выжимал из машины все, на что она была способна и сколько позволяла дорога.

Следы не успело размыть, и я, не откладывая, принялся за работу. Сделав с отпечатков сапог два четких гипсовых слепка и дав им затвердеть, я завернул их в газету и тронулся в обратный путь.

Вглядываясь сквозь исхлестанное дождем ветровое стекло в размокшую дорогу, я вспомнил осень, такую же погоду и первые свои безуспешные попытки найти подходы к неизвестному, спокойно и дерзко действовавшему у нас в «зоне». Дунаев ли это? А если да, то когда же и кто его завербовал?

Эти вопросы, естественно, повлекли за собой следующий: Кто его проглядел? Здесь было все ясно. Конечно, я. Но как? Надо будет еще раз хоть под микроскопом просмотреть его личное дело. Опять же сапоги. Про каблук с каким-то шипом я вспомнил лишь зимой, увидев снимок антенны. В это время резиновых сапог уже никто не носил. Не ходить же в самом деле по домам военнослужащих и шариться в чуланах и кладовках, где свалены ненужные вещи. Так-то оно так, а все же осенью-то можно было установить, кто наследил в «зоне», если бы я так легко не принял слов командира части о сварщиках.

Да что теперь говорить! Говорить будет подполковник, когда я ему доложу о «результатах» охоты, и вряд ли он скажет приятные вещи. К тому же неизвестно еще, как он отнесется к самим этим результатам.

Во-первых, Дунаев и в тот раз мог одолжить свои сапоги кому-нибудь. А во-вторых, сравнить-то слепки не с чем. Тех следов, как говорится, и след простыл, — я горько улыбнулся такому сопоставлению. Невеселый получился каламбур. Да, силы юридического доказательства мои гипсовые чурбаки не имеют и могут служить разве что наглядным уроком на будущее.

Поставив машину в гараж, я попросил у начальника штаба несколько личных дел и среди них дело старшины Дунаева. Запершись в кабинете, я с нетерпением раскрыл тоненькую папку. Со стандартной фотографии с уголком на меня смотрело широкое, простоватое лицо, может быть, слегка угрюмое. Глаза нацелены прямо в объектив и, как мне показалось, чуть более равнодушно и независимо, чем полагалось бы. Впрочем, кто и когда устанавливал правила поведения людей перед фотоаппаратом?

С другой стороны, веселый и услужливый в повседневной жизни, старшина Дунаев на снимке выглядел несколько старше своих лет, указанных в документах. Я еще раз посмотрел на дату его рождения, потом

снова на фотографию. Да, здесь ему можно дать лет на пять-шесть больше. «Ну, конечно, — теперь тебе все кажется важным и подозрительным, — оборвал я свои «логические» построения, — а вот где ты был раньше? Почему до сих пор не замечал этого? Потому что ни в чем его не подозревал, — честно признался я сам себе. — Значит, не надо и сейчас торопиться. Подозрения — плохой советчик».

Что-то смутное, неуловимое не понравилось мне и в двух автобиографиях старшины. Я их знал почти наизусть, но никогда еще у меня не возникало такого чувства неудовлетворенности и тревоги. Так ничего и не решив, я снял копии с автобиографий и утром следующего дня выехал во Львов.

Когда я вошел в кабинет Титова, тот, не переставая говорить по телефону, поприветствовал меня кивком головы и махнул рукой: садись, мол. Я присел на стул и прислушался к односложным репликам подполковника: насколько можно было понять, какие-то городские дела, явно не по нашему ведомству.

Закончив разговор, Титов шмыгнул носом, усмехнулся:

— Вижу, с новостями прибыл.

— Так точно, товарищ подполковник! — рявкнул я по-уставному и вскочил со стула, не зная с чего начать.

— Ну-ну, успокойся, не суетись. Давай по порядку. А может, ты шпиона за дверью оставил? — подполковник улыбнулся.

— Никак нет! Вернее, я хотел сказать, кое-что есть.

И я рассказал об охоте, о сапогах Дементьева, то есть Дунаева, о своих сомнениях, положил на стол слепки и копии автобиографий старшины. Подполковник слушал внимательно, не перебивая, но как всегда вроде бы равнодушно. Сегодня меня эта манера почему-то раздражала. Я уже было хотел обидеться, когда Титов спросил:

— И как же ты думаешь воспользоваться этим? — он отодвинул в сторону слепки.

Я пожал плечами.

Титов посмотрел на меня. Его тонкие губы тронула мягкая улыбка:

— Юридически ты мыслишь безукоризненно. Ну, не расстраивайся. Сделал ты их не зря — практику получил, — он неожиданно замолчал и стал читать автобиографии.

— Да, что-то здесь есть, — сказал он минут через пять. Говорил Титов так всегда тихо, неторопливо, как бы тщательно обдумывая каждую фразу. — Раньше бы нам обратить на это внимание. Хотя ни повода, ни причин для сомнений не было, а внешне все в этих бумагах благополучно. Теперь же сапоги с гвоздиком дали нам, так сказать, новый угол зрения. — Он вышел из-за стола и, скрестив руки на груди, прошелся по кабинету. Потом вернулся к столу, взял одну из автобиографий:

— Вот, например: уроженец Якутии сразу после войны появляется у нас тут, в Западной Украине. Зачем? Посетить место гибели и захоронения отца? Возможно. Но почему, побывав на дорогой могиле, он решает остаться тут навсегда, не имея на Украине ни родственников, ни друзей, ни даже просто знакомых. А ведь в Якутии в то время у него была мать. Там проживают его брат, сестры. Там родной дом, наконец. — Титов умолк и после короткой паузы продолжал:

— Или вот это место, — он взял другую автобиографию и прочитал вслух: — «...мать умерла в 1949 году, с тех пор переписки с братом и сестрами не поддерживаю и их места жительства в настоящее время мне не известны...» — подполковник оборвал цитату и посмотрел на меня. — Что скажешь?

— Странно как-то... (Вот оно то, что смущало меня в бумагах Дунаева).

— А ты не задумывался над такими вопросами: «Какие у него были отношения с родственниками? Почему он вдруг перестал с ними переписываться и вообще переписывался ли он с ними когда-нибудь? Получает ли он письма из других мест?» — Титов снова посмотрел на меня, и я понял, что вопросы эти отнюдь не риторические.

— Даже не скажу. Не знаю, — признался я.

— А на похороны матери он ездил?

— Тоже не знаю...