Чужая жена
Шрифт:
Она услышала, как он приближается — услышала его шаги, хруст раздвигаемых ветвей, шелест листьев, от которых отмахивались руками. Мельком увидела огонек фонаря, который затем погасили. И вот он уже стоял рядом с ней черной тенью, освещаемый лишь неверным светом луны.
— Я знал, что ты будешь здесь, — произнес Питер.
— Мне нужно было убежать от всех, — отозвалась в ответ Мара и быстро добавила:
— Не от тебя.
Мимолетная улыбка скользнула по его лицу и тут же погасла.
— Я не хочу завтра уезжать.
Питер говорил так, словно они уже не раз обсуждали тему его отъезда и от него требовалось последнее, решающее слово.
Мара молча
Ей вдруг вспомнилась когда-то виденная картина — простой деревянный домик с оловянной кровлей, стоящий на берегу озера. Из трубы вился дымок. Пара одинаковых китенге развевалась на бельевой веревке во дворе. И гитара. К дверному косяку была прислонена гитара…
Мара заговорила, и ее сердце заглушало слова своим бешеным стуком.
— Как-то мы с Джоном заехали на сафари довольно далеко отсюда. И, затерявшись в дебрях, натолкнулись на пару из Германии. Они сидели вместе во дворе и пили чай. Это не были миссионеры, или, скажем, зоологи, они просто жили там, особо ничем не занимаясь. В городке по соседству продавец бензина поведал нам, что они поселились там для того, чтобы быть вдвоем. Они оставили свою прежнюю жизнь позади.
Они убежали вдвоем. Именно так сказал о них тот мужчина. Но Мара не хотела повторять его слова — они звучали малодушно. Они напоминали о том, что те двое оставили позади.
— Их одежда вся износилась, — продолжала она свой рассказ. — И у них было всего две чашки. Нам пришлось достать из «лендровера» свою посуду, чтобы присоединиться к чаепитию.
— Как же они жили? — спросил Питер.
— Они питались тем, что выращивали на огородике. Папайей. Бобами. Бататом. Арахисом. — Мара улыбнулась. — Мне нравится выращивать арахис. Нравится тот миг, когда вытягиваешь стебель из земли и находишь орешки, отчаянно вцепившиеся в корешки. Это похоже на маленькое чудо.
— Мне бы хотелось выращивать ананасы, — отозвался Питер. — Я слышал, что если срезать листья с верхушки и воткнуть их в землю, они прорастут.
— Так и есть, — подтвердила Мара. — То же самое с папайей. Можно просто отломить веточку и воткнуть ее в землю. В сезон дождей здесь все стремится к жизни.
— Я бы хотел, чтобы и мы могли поступить так же, — тихо проговорил Питер. — Исчезнуть и затеряться подальше от людей.
В его голосе Маре послышалось смятение — он разрывался между этим миром и тем, которому принадлежал. Она вспомнила фотографию, где он был запечатлен со своей семьей. Вспомнила счастливые, невинные лица детей. Вспомнила о том, как Питер обнимал жену за плечи. И глубоко вздохнула, сжав руками ветвь дерева.
— Ты же знаешь, что мы не можем так поступить. — Она говорила едва слышным шепотом. Высказав эти слова, она почувствовала их правильность. Умом она уже искала выход из этого положения, и теперь он обрел силу слов, однозначных и ясных.
С болью в глазах Питер кивнул.
Мара еще раз вдохнула поглубже. Теперь перед ее глазами стояло уже лицо Джона. Не того далекого, обозленного, загнанного в угол мужчины, которым он был последние несколько месяцев, а Джона, который с непередаваемой радостью приветствовал ее приезд в приют. Того, который бережно обтирал ее лицо губкой, когда ее свалила малярия; того, кто с бесконечным терпением обучал ее всему
новому по приезде в Африку. Того, кто стоял рядом с ней у входа в пещеру и умолял пообещать, что она никогда не покинет его. Ей почудилось, будто земля, свидетель ее обета, следит за ней сейчас.— Даже если бы ты был свободен, я бы не смогла быть с тобой.
— Я знаю, — просто ответил Питер.
Нотка безысходности, прозвучавшая в его голосе, пронзила ее сердце. Тут же захотелось взять свои слова обратно, сказать, что все неправда и что выход есть всегда. Вместо этого Мара лишь закусила губу, а все ее возражения так и остались невысказанными. Долгое мгновение она не могла подыскать слова, чтобы произнести хоть что-нибудь. Поэтому когда она наконец заговорила, слова показались ей далекими и невесомыми, словно внизу остался тяжкий груз, который она носила с собой все эти дни.
— Нам бы встретиться раньше, в другое время, в другом месте… когда мы были молоды.
— На Бонди Бич, — голос Питера отозвался эхом ее внутреннему голосу. — Я как будто вижу тебя там: нос, обгоревший на солнце, полотенце на плечах, купленное по случаю модное бикини…
— Я не носила бикини, — возразила Мара, — тогда все носили купальный костюм с юбочкой. Да и вообще, я ни разу не была на Бонди Бич — в ту пору я жила в Тасмании, если ты помнишь. Но даже если бы я попала на Бонди Бич, ты бы на меня даже внимания не обратил.
— Ты права, — внезапно согласился Питер. — Я с детства любил блондинок! — В темноте сверкнули его зубы — он улыбался.
В ответ Мара шутливо оттолкнула его. Но едва ее рука коснулась его плеча, он обернулся к ней. Оба замерли, глядя друг другу в глаза. В полной тишине Мара услышала, как гулко бьется ее сердце. Она осторожно убрала руку, не зная, куда ее девать, и та беспомощно повисла вдоль тела.
В следующее мгновение Мара поняла, что ее тянет к Питеру как магнитом. Чтобы не поддаться этому притяжению, она вцепилась в ветку обеими руками, словно для нее это была единственная надежда на спасение.
В повисшем молчании все звуки ночи: шорохи насекомых, перекличка ночных птиц, верещание обезьян в глубинах саванны, — казалось, обступили их со всех сторон.
— Я не стану тебе писать, — наконец отозвался Питер. — Пришлось бы подбирать слова, на случай, если письмо прочтет кто-то еще. Даже если это не так, я все равно не смогу избавиться от ощущения посторонних глаз. И ограничусь набором любезностей. А я этого не хочу, лучше я запомню нас такими, какими мы были. Запомню этот день. — Он наконец отвел глаза, и взгляд его невольно скользнул по еле угадываемой в темноте среди деревьев и скал тростниковой хижине.
— Я тоже, — прошептала Мара. Их нежданная любовь представлялась ей вроде затаившегося под кожурой в мякоти плода маленького семени, беззащитного и совершенного. Оно в безопасности, пока о нем никто не знает.
— Не будем строить иллюзий, — сказала она. В ее голосе прозвучала неожиданная для нее самой твердость. Как будто ее устами заговорила дремавшая до поры глубинная житейская мудрость, заставлявшая ее произносить слова, в которые она если и верила, то лишь наполовину, но которые, тем не менее, казались ей единственно правильными в эту минуту. — Мы можем сейчас разрушить нашу жизнь и до конца своих дней сомневаться, надеяться, ждать чего-то, переигрывать все заново. И в конце концов возненавидеть друг друга за это. — Она повернулась лицом к Питеру, чувствуя острую потребность высказать ему все, заставить его понять ее. — Мы должны договориться сейчас, что никогда больше не увидимся. Только так мы сможем все сохранить.