Чувственное зеркало
Шрифт:
Другое преимущество новой работы заключалось в том, что Мартин получил возможность пользоваться великолепными спортивными снарядами центра. Каждый вечер перед закрытием зала он тренировался в течение часа, обескураживая своим нарциссическим космическим танцем присутствующих. Впрочем, кое-кого филигранная техника Мартина, наоборот, побуждала к еще более активным занятиям гимнастикой. Когда уходил последний посетитель, Мартин, потный и довольный, направлялся в парную.
Сейчас он забрался на полок, вздохнул и начал понемногу плавиться. Это было одно из самых острых ощущений, которые Мартину приходилось когда-либо испытывать. Более глубокую, чем сон, более утонченную, чем аромат вина, более приятную, чем секс — полную расслабленность после интенсивных упражнений Мартин мог бы сравнить разве что с блаженством. В этом
Сегодня, когда он расслабился, когда разжались пальцы и исчезла тяжесть под веками, давившая на глаза, — Мартину явилась Джулия. Вся история их взаимоотношений воскресла в его памяти.
Когда Мартин познакомился с Джулией, она преподавала английский в той же школе, гае работал и он. Далее все развивалось без каких-либо сюрпризов — кивки при встречах, совместные ланчи, свидания, постель, свадьба. Сюрпризы начались потом, когда Джулия стала проявлять неугомонность, которую он в ней не подозревал. Ей перестал нравиться городишко, в котором они жили, ей надоела скука и серое однообразие школы, из года в год штампующей выпускников; недовольство Джулии было вполне резонным, однако нетерпеливость жены стала раздражать Мартина. Спорить с Джулией было бесполезно, и они перебрались в Нью-Йорк.
Жизнь в Нью-Йорке оказалась суматошной и хлопотной. Началась она с поисков квартиры, а закончилась ссорой, причиной которой явилось желание Мартина завести ребенка. Вместо того, чтобы наслаждаться супружеской жизнью, они по большей части пытались спасти свой брак. И в конце концов расстались. Разрыв произошел два месяца назад. Мартин в соответствии с классическими канонами погрузил два чемодана и три коробки в автомобиль приятеля и съехал в гостиницу.
Дверь в парную на секунду открылась и тут же захлопнулась. Струя холодного воздуха ворвалась в парную, мигом вырвав Мартина из грез. Обычно это очень раздражало его, однако сейчас он даже рад был вторжению, поскольку воспоминания о Джулии неизменно завершались болезненными фантазиями — то ее насиловал какой-нибудь незнакомец, то разные негодяи заставляли ее сосать их половые члены…
Мартин повернул голову в сторону двери.
— Извини за беспокойство, — услышал он приятный, мелодичный голос.
— А, Роберт, это ты? — отозвался Мартин.
— Как водится, — ответил вошедший.
Из горячего белого облака показалась долговязая фигура Роберта — инструктора по йоге, который начал работать в оздоровительном центре еще до прихода Мартина. Преподавание йоги было основным занятием Роберта, и Мартин высоко ценил его профессионализм, выгодно отличавший этого парня от остальных сотрудников, для которых работа в центре служила лишь приработком. Отношения между ними сложились прекрасные, и за время совместной работы они научились почти безошибочно угадывать мысли и настроения друг друга. Тем не менее, ни один из них не знал точного адреса другого. Обычным предметом разговоров приятелей были те или иные преимущества йоги и гимнастики, позволяющие достигнуть физического совершенства. Когда же речь заходила о физиологических аспектах спортивных занятий, Роберт обычно заявлял:
— Определенные позы и движения — это еще не вся йога. Все это лишь средства для достижения цели.
Какой именно цели — Роберт не уточнял, несмотря на неоднократные просьбы Мартина, отвечая неизменно, что Мартин сам все постигнет, когда будет готов к этому.
Этот тон превосходства слегка раздражал Мартина, но в остальном Роберт ему очень нравился. Мартин даже немного привязался к нему. Однако погруженность в семейные проблемы не позволяла Мартину заводить крепкую дружбу с кем бы то ни было, включая и Роберта.
— Поза трупа у тебя получается лучше всех, — заметил Роберт, глядя на лежащего на полке Мартина: ноги вытянуты, руки вдоль туловища, голова запрокинута. — Мне иногда даже кажется, что ты погрузишься в эту позу слишком глубоко, и я, войдя в парную, обнаружу здесь в один прекрасный день твой хладный труп.
Роберт присел на нижний ярус прямо под Мартином и продолжил:
—
Такое случалось, ты знаешь? Некоторые Учителя проделывали такие трюки, чтобы пустить пыль в глаза. Собирали своих учеников, заявляя, что собираются навсегда покинуть телесную оболочку. Потом пышущий здоровьем Учитель ложился на пол, закрывал глаза, переставал дышать — и умирал.Мартин непроизвольно приподнялся. Лаконичный рассказ Роберта подействовал на него, как натянутая нитка в руках кукольника действует на марионетку. Мартин весь превратился во внимание. О смерти он думал лишь как о чем-то таком, что имеет отношение к другим людям. Мысли о смерти ассоциировались с похоронами, скорбящими родственниками и приятелями усопшего, и с удушливым запахом слишком большого количества цветов, простоявших в небольшой комнате несколько дней. Метафизическое же присутствие смерти никогда не занимало Мартина, поскольку здоровье его было слишком отменным, чтобы думать о внезапной или близкой кончине. Поэтому идея о том, что кто-то может просто прекратить свое существование, и сделать это сознательно, с тем, чтобы преподать наглядный урок своим ученикам — эта идея обрушилась на него со всей неистовой силой.
— Это одна из твоих экстравагантных сказочек, не правда ли? — спросил Мартин.
— Нет, — ответил Роберт. — Вполне документально зарегистрированы несколько таких случаев. Последний произошел четыре года назад.
— Но это же разновидность самоубийства! — запротестовал Мартин и, присев на полке, свесил ноги.
— Только если разграничивать жизнь и смерть, — ответил Роберт. — Для тех, кто постиг истинную сущность мироздания, жизнь и смерть — одно и то же.
Мысли Мартина смешались. С одной стороны, его придирчивый разум отказывался воспринимать то, что лежит за пределами аристотелевской логики. «А» есть «А», всегда им было, всегда им будет, и никогда «А» не станет «В». С другой стороны, рассуждения Роберта странным образом умиротворили Мартина, и ему даже явилось чудное видение. Он вдруг увидел самого себя сидящим в облаке пара, — в то же время понимая, что сидит в облаке пара лишь его тело, а сам Мартин куда-то исчез. И от этого ничего не изменилось. Тело жило своей жизнью, Роберт сидел на прежнем месте, стены, пар, спортивный зал, город, планета. Вселенная — ничего не изменилось. На какую-то долю секунды Мартин узрел ту истину, о которой говорил Роберт: нет никакой разницы между твоим бытием и небытием. Все будет идти, как прежде, своим чередом.
Абсолютная невозможность этого, однако, тут же вытеснила это странное видение из его головы. Этого не может быть! Сердитый внутренний голос с рациональным цинизмом хрипло зашептал, что нынешнее его состояние существенным образом отличается от того, что называют «смертью», ибо в последнем случае он будет мертв, превратится в ничто. Мартин вдруг запаниковал и вмиг вернулся в обычное состояние. Душа вновь соединилась с телом. Я вешу семьдесят четыре килограмма, я весь вспотел, и мне очень хочется пить. Вот это — реальность. А Роберт — чудаковатый малый, чья голова засорена восточными сказками, которые не следует воспринимать всерьез.
Некоторое время оба мужчины сидели молча. В парной воцарилась полная тишина, которую лишь изредка нарушал свист очередной порции пара, поддаваемого в комнату. Оба начали обильно потеть. Сквозь расширившиеся поры организм очищался от накопившихся шлаков. И Мартин, и Роберт впали в некое новое состояние, в котором на первый план выдвигались чисто автоматические функции организма. Главное — это дыхание, пульс, кровообращение, чувство равновесия.
Первым вынырнул из этого транса Мартин.
— Ты действительно веришь в это? — спросил он. — Я имею в виду — ты и впрямь думаешь, что жизнь и смерть — одно и то же?
Роберт выпрямил спину и потянулся. Затем сделал какое-то неуловимое движение, и спина его словно бы надломилась в четырех местах. Мартину показалось, что сейчас из-под лопаток Роберта посыплются искры.
— Это нельзя назвать верой, — ответил Роберт разомлевшим голосом. — Говорить, что жизнь и смерть — одно и то же, вовсе не означает того, что я хочу назвать белое черным. Конечно, если рассматривать жизнь и смерть с определенной точки зрения, то два эти состояния абсолютно не похожи. Я имел в виду другое: мне кажется, что человек должен быть одинаково индифферентен и к жизни, и смерти, и не наделять жизнь большим, нежели смерть, смыслом.