Чешская рапсодия
Шрифт:
— Напрасно!
— Успокойся, Войта. Убийца уже в наших руках, и мы ищем его пособников.
Тут Катя снова расплакалась так, что плечи ее стали судорожно вздрагивать. И все стояла посреди комнаты, словно боялась упасть, если тронется с места.
Войта ничего не понимал. Отчего сжимается ее сердце? Что пугает ее, когда он с ней?
Часть вторая
Чехословацкий полк двинулся из Алексикова в Филонове, чтобы соединиться со своей дивизией. Эшелон с батальоном Голубирека прошел мимо филоновского вокзала и остановился за станцией, в поле. Эшелону Вацлава Сыхры отвели место на резервном пути, недалеко
Василий Киквидзе приветствовал чехословацкий полк на большом митинге. Сопровождаемый Книжеком и комиссаром Кнышевым, он прошел перед строем. В рядах стояли уже не только чехи и словаки — Киквидзе видел незнакомые лица сербов, итальянцев, немцев и венгерских красногвардейцев, пополнивших полк. Начдив улыбался старым знакомым по походу на Урюпинскую. «Братья, товарищи, я счастлив, что мы опять все в сборе!» — радостно выкрикивал начдив.
Около кавалеристов он задержался дольше. Шама, Аршин, Барбора, Петник, Конядра сидели в казацких седлах как влитые. Киквидзе сказал:
— Слышал я о вас добрые слова, товарищ Конядра, и рад вас видеть. Мы назначили вас командиром конного взвода.
И других называл по имени Киквидзе; хвалил чистых коней и пулеметную тачанку. Показал на Лагоша: «Тебя я не знаю!» Глаза начдива сияли при виде четкого строя.
— Товарищи! — прокричал начдив. — Предлагаю новое название для вашего полка — Интернациональный! Согласны?
Полк отозвался бурным одобрением.
Вместе с командирами полков Киквидзе ушел в вагон Книжека, а бойцы с полчаса еще слушали полковой оркестр. Барбора перестал думать о том, как расставался с Фросей, забыв уже ее неиссякаемые слезы и несколько милых веснушек на носу. В паре с Лагошем он попробовал сплясать «казачка». [6]
6
Словацкий танец.
— Смотри, чех, а скачет, как словак, — смеялся Курт Вайнерт.
— У меня предложение, ребята! — заявил Йозеф Долина. — Давайте осмотрим Филоново. По коням!
Аршин Ганза первым вскочил в седло. Подбоченясь, он поскакал вслед за Долиной, приподнимаясь на стременах. У железнодорожного моста, смелым изгибом соединявшего берега Бузулука, Петник сказал Шаме:
— А мостик что надо — жалко мне было бы взрывать его.
— Надо бы осмотреть и тот берег. Глядите, какие кусты — мы все в них укроемся. А ту высотку над берегом тоже нужно обследовать. С нее хорошо на санках кататься, был бы снег…
Отдохнувшие кони не дали всадникам договорить: пошли аллюром, отбрасывая песок из-под копыт. За два часа объехали весь город. Когда они возвратились, к ним подошел Войта Бартак с расспросами о том, что они видели.
— Завтра я поеду с вами, — сказал он Долине, — углубимся подальше в степь. Начдив хочет знать, где скапливаются казаки. У вагонов останется Барбора со своими ребятами.
— Я и зайца-то не видел, не то что мужика при лампасах, — заметил Аршин.
— Зато я видел много красивых баб, — ухмыльнулся Ян Шама. — Стирали белье в реке, и, честно говоря, все стоят доброго слова. А как они умеют подоткнуть юбки!
— Может, такие же «крестьянки», как твоя Анфиса? — язвительно спросил Бартак.
— Куда там, Конядра разглядел бы с первого взгляда, — парировал Шама и пошел к бочке с питьевой водой.
Долина принес от Кнышева чешские газеты. Бойцы уселись вокруг него, пришли и красноармейцы из соседнего вагона.
Долина читает медленно, и,
хотя голос у него груб, лицо так и светится. Ему нельзя не верить, читает он с такой убежденностью, словно высказывает собственные мысли.Властимил Барбора слушал и размышлял. Вот Йозеф читает о единстве, о сплочении пролетариев всего мира. Это необходимо, но как достичь, чтобы весь мир объединяла одна идея? Это, наверно, и невозможно вовсе. Поговорить бы об этом с Фросей! Она девушка особенная — не только потому, что он ее страшно любит, — она вообще с умом. Сказала ведь, что в пролетарской партии нечего делать кулакам и купцам — все равно за свое примутся, людям вредить будут. Да, голова у Фроси хорошая. Она называет его Властик, как мама… И такие разговоры иной раз заводит, словно не с милым сидит. «Когда эта война кончится, Властик, — сказала она однажды, — поедем мы в мое село и организуем артель. Я уже вижу, как ты будешь здорово работать». Власта потянул носом. Не для меня это, Фрося, думать о таких далеких делах. Я солдат революции, и мой долг оставаться в строю. А что будет дальше — увидим…
— Йозеф, — крикнул вдруг из угла Ганза, блестя лукавыми глазами. — Не пора ли перевернуть страницу? А то взгляни на Власту: уснул ведь от твоего чтения. Был бы у него чуб да бритая голова, я бы сказал: запорожец, которого убаюкала милая!
— Эй, заводила, а ты не подумал, может, именно теперь нам вовсе не хочется слушать твою трепотню? — прикрикнул на него Шама.
— Я треплюсь? Вот новость!
— А кто тут болтает больше тебя? — строго сказал Долина. — Ян прав. Не думай, что ты умнее всех.
Продолговатое лицо Ганзы нахмурилось.
— А ты думаешь, что у тебя смекалки столько, что в бочке не поместится?
Власта Барбора встал с седла.
— Чего вы ругаетесь? Если Аршина это успокоит, я обрею голову и отращу чуб. Читай дальше, Йозеф!
Но ссора все-таки разгорелась. Шама и Ганза кричали друг на друга, вмешались Петник с Барборой. Бартак и Долина выскочили из теплушки и ушли в командирский вагон.
— Если бы я не любил Аршина, влепил бы ему здоровую оплеуху, — сказал Долина.
Войта рассмеялся:
— Зачем? Он уже сам жалеет, что сорвался.
Как только Долина и Бартак ушли, Шама закричал во во всю глотку:
— Так, товарищи, начальства нет, теперь мы будем судить Ганзу своим судом! Он у нас узнает, как всех задирать! Ну чего он прицепился к Долине и к Власте? Сделаем чуб Аршину! Запорожец из него не получится, но татарин выйдет!
Шама побагровел, его лицо стало таким же огненным, как и его грива.
Берджих Ганза ухмыльнулся, не торопясь вытащил он из ножен шашку, провел пальцем по лезвию и гаркнул:
— Подойди-ка поближе, сын смерти! Господа, не плачьте над ним, я отправлю его на тот свет безболезненно.
Ян Шама делал вид, будто не слышит, но глаза его метали искры. Он повернулся к Карелу Петнику:
— Портняжка, возьми-ка ножницы и за дело!
Никто и оглянуться не успел, как Шама кинулся на Ганзу, вырвал шашку из его руки, и оба покатились по полу. Сила у Шамы была страшная — в одну минуту Аршин был привязан к своему седлу. Подошел Петник с ножницами и гребенкой.
— Только посмей! — кричал бледный задыхающийся Аршин, бешено крутя головой. Шама сжал ему челюсти и проворчал:
— Будешь вертеться, сделаю из тебя отбивную с чесноком!
Ганза дернулся еще раз-другой, но Петник уже въехал ножницами в его волосы и начал стричь, как барана.
— Не бойся, Аршин, мне не впервой, дома я стриг отца и братьев, и знал бы ты, как они меня хвалили! А татарин из тебя получится знатный!
И Ганза присмирел. С ненавистью таращил он глаза на Шаму, но не двигался — рыжий стоял над ним наготове. «Прямо подручный палача», — пришло в голову Аршину, и взгляд его повеселел.