Чёртов палец
Шрифт:
— А где же здесь озеро, князь? — спросил Блинов, когда все изрядно выпили и закусили.
— Здесь поблизости, господа, за парком.
— Недурно было бы взглянуть, — подмигнул штабс-капитану Кормилин.
— Да ведь дождь, — возразил Навроцкий. — И темнеет уже.
— Господа, а кто-нибудь из вас купался в дождь? — спросила Зина, со скучающим видом разглядывая прозрачную желтизну шабли в бокале.
— Какая замечательная идея! — оживилась Роза. — Идёмте купаться!
— Я эту мысль поддерживаю! — сказал Кормилин, покачиваясь.
— Господа, мы же все пьяны, — заметил Навроцкий. — И вода в озере уже холодная.
— Ничего, Феликс, не утонем, —
— Ну-ну! — одёрнул его Блинов. — Ты, Дмитрий Никитич, не того… не сгущай…
— Нет, я ничего… Я поддерживаю…
— Решено, господа! Идёмте! — закричали девицы.
Все поднялись из-за стола.
— Ну, князь, веди нас! — сказал Блинов, быстрым движением опорожнив рюмку мадеры.
Попытка Навроцкого образумить гостей ни к чему не привела. Лотта идти на озеро не хотела, но он всё же уговорил её: она была самой трезвой из них и хорошо плавала. Через несколько минут все стояли на берегу озера и в нерешительности смотрели на тёмную воду.
— Господа, а как же без купальных костюмов? — почесал затылок Блинов.
— А ну их! — махнул рукой Кормилин и, пугаясь в одежде, разделся догола и полез в воду.
— А ну их! А ну их! — закричали девицы, сбрасывая с себя блузы и юбки.
Блинов, а за ним и Навроцкий тоже разделись и полезли в озеро. Лотта с ужасом наблюдала, как они, пьяные, спотыкаясь, входили в воду. Ей очень хотелось уйти, но она боялась, как бы кто-нибудь из них и в самом деле не утонул. Больше всего опасалась она за Навроцкого, ведь у неё уже был случай убедиться в том, что плавает он не ахти как.
Зайдя в озеро по пояс, Блинов и Кормилин начали подхватывать визжащих девиц на руки и бросать в воду. Поднявшийся шум показался Лотте совсем неуместным здесь, в этом пристанище тишины. Поглядев с отвращением на возню в воде, она наконец не выдержала и вернулась на дачу. У себя в комнате она поставила в угол зонт и, не раздеваясь, легла на кровать.
Спустя полчаса у дома послышались громкие крики, смех и пение возвратившейся с озера компании. Навроцкий поднялся наверх и попросил Лотту приготовить им горячего чая.
— Ну не дуйся, — прошептал он ласково, опускаясь на колени возле кровати и пытаясь поцеловать её куда-то в шею.
Лотта никогда не видела его таким хмельным и не знала, как вести себя в подобных случаях. Она плавным движением уклонилась от поцелуя, но всё-таки встала с постели и спустилась к гостям.
— Мы с тобой, Феликс, разным аллюром по жизни бежим, — сказал, когда они вошли в столовую, несколько протрезвевший Кормилин, продолжая, по-видимому, какой-то ранее возникший между ними спор. — Находить наслаждение в уединении — это, брат, для избранных, а я человек простой. Мне шампанское, новодеревенских цыганок и вот этих смешливых барышень подавай.
Он кивнул в сторону девиц, и те, переглянувшись, прыснули со смеху.
— Если слишком быстро ешь, то не успеваешь насладиться пищей, прочувствовать её вкус, — парировал Навроцкий, присаживаясь за стол. — Тому, кто спешит жить и с жадностью берётся за всё подряд, не вкусить настоящей прелести этой жизни. Ему приходится проглатывать куски бытия не разжёвывая, а это, увы, чревато неприятными последствиями не только для организма, но и для личности.
— Ты вот, Феликс, всё философствуешь, уму-разуму нас учишь, а какой прок в твоей философии? Ты лучше посмотри, какая у Зины грудь, — вот тебе и вся философия!
Зиночка, предъявите нам вашу божественную грудь!Зина задорно блеснула аквамариновыми глазками, быстро расстегнула блузу и, сдвинув вниз грудодержатель, вытащила на всеобщее обозрение пышную белую грудь. Обе девицы снова прыснули.
— Ну как, штабс-капитан? Хороша грудь?
— Хороша, что и говорить! — крякнул Блинов, расправляя кончики усов.
— А твоё мнение, Феликс?
Бокал в руке Кормилина описывал в воздухе зигзагообразные линии и кренился, угрожая выплеснуть содержимое на скатерть. Навроцкий ничего не ответил.
— Эх, Феликс! Уходили, видно, сивку крутые горки. А помнишь, как весело нам было в студентах? Актрисы, субретки…
Лотта мягким, тихим движением поднялась из-за стола и вышла из комнаты.
— Ага… — понимающе кивнул головой Кормилин. — Барышня осерчали-с…
Компания примолкла.
— Господа, — прервал общее молчание Блинов, — не будем учинять афинскую ночь в этой скромной обители князя. Хозяйка вот сердится… Пора и честь знать.
Навроцкий поднялся наверх и постучал в комнату Лотты.
— Я уже сплю, — послышался из-за двери её голос.
— Не сердись. Покойной ночи! — сказал он и вернулся вниз.
Ночью, сквозь сон, Лотта слышала какой-то шум, а когда утром проснулась и спустилась в столовую, на даче уже никого не было. Неподалёку от дома, у кромки дороги, стоял чёрный автомобиль, в котором сидел какой-то мужчина и смотрел, как показалось Лотте, в её сторону, но разглядеть незнакомца она не смогла из-за полей шляпы, затенявших ему лицо. Она ушла в кухню, и когда спустя минуту-другую снова выглянула в окно, от автомобиля на дороге осталось лишь тёмное облачко из пыли и копоти.
Навроцкий вернулся из города рано, уже к обеду. В Петербурге он заехал на Садовую в магазин писчебумажных принадлежностей Рапопорта и купил там высшего сорта бумагу для акварелей. Вручая её Лотте, он в шутку сделал виноватый вид.
— Знает кот, чью котлету слопал, — улыбнулась Лотта.
— Знает кошка, чьё мясо съела, — поправил Навроцкий смеясь.
От него Лотта узнала, что ночью Блинов и Кормилин повздорили из-за Зины, которая делала авансы обоим. Оставаться всем вместе на даче было невозможно, и Навроцкому пришлось, урезонив мужчин, отвезти на рассвете всю компанию в Петербург.
День выдался ведренный, умеренно жаркий, без ветра. Казалось, лето незаметно подкралось в короткие предутренние часы и вернуло себе утраченную накануне территорию. До самого позднего вечера они были вместе: гуляли, купались, катались на велосипедах и фотографировались. Вечером Навроцкий сыграл на пианино несколько импровизаций, спокойных и светлых, как прошедший день, а Лотта слушала его и осторожными, неспешными мазками наносила водяные краски на лист подаренной им бумаги. Когда она уходила к себе, он взял её за руку и обещал не отлучаться в Петербург слишком часто и не оставаться там ночевать, и его обещания показались ей лучшим завершением этого чудесного дня.
Глава двадцатая
1
Между тем молодой дамой с театральным биноклем, обратившей на себя внимание Лотты, была не кто иная, как Анна Федоровна Ветлугина. Наблюдая публику в партере и увидав там Навроцкого, она с интересом стала рассматривать его спутницу, и, когда та на мгновение повернулась к ней лицом, сердце Анны Федоровны забилось так часто, что ей едва не сделалось дурно.
— Не может быть! — воскликнула она невольно.