Черный ветер
Шрифт:
– Ах вот как! Ну, погоди-ка ты! Не уйдешь!..
– выдохнул учитель, стремительно бросаясь к телеге и выдергивая ружье из-под сена. Щелкнув затвором, Георгий Николаевич вскинул карабин и неистово закричал вслед Горбачуку:
– Сто-о-ой!.. Стрелять буду! Сто-ой, говорю!..
Горбачук, успевший отойти метров на семьдесят, быстро оглянулся и, сообразив, что дело принимает серьезный оборот, сразу же кинулся в сторону, к толстой корявой лиственнице, стоявшей на низком берегу Шаманки. Георгий Николаевич выстрелил в воздух. Горбачук скрылся за деревом. Вторая пуля чиркнула по боковой стороне лиственницы, выбив красную пыль из коры. Было видно, что Горбачук не задержался за лиственницей, а, заслонившись
Тут только опомнились Цыден, Гасалтуев и Очиров.
– Говорил-сказал же я Георгию Николаевичу, а он еще не хотел верить. Ы-ых!..- скрипнул зубами Гасалтуев.
И все трое кинулись к Георгию Николаевичу.
– Возьмите ружья!
– скомандовал учитель и помчался догонять Горбачука.
Цыден и Очиров повернули к дому, а Гасалтуев побежал за учителем: ведь его карабин был теперь у Георгия Николаевича.
В это время выскочили из дома встревоженные ребята. Цыден и Очиров загнали их обратно и, строго-настрого наказав им ни в коем случае не выходить, стали лихорадочно собирать свои централки и заряжать их картечью. Наконец и они побежали вслед Левскому и Гасалтуеву.
Нагнали их почти у самого конца поляны. Там пасла овец жена Бадмы Очирова.
– Гнедка подняла голову, посмотрела в сторону леса,- волнуясь, рассказала женщина.- Я посмотрела туда, а оттуда, со стороны реки, егерь идет. Быстро-быстро. Запыхался весь, дышит тяжело, будто за кем гонится. «Вы уже домой? Через хребет?» - спрашиваю. «Да, да!» - он отвечает. «Зачем так бежите? Ведь скоро устанете»,- сказала я. А он мне говорит: «Какой-то зверь пробежал, я за ним гнался». Только я хотела ему сказать, что выстрелы слышала, а он за повод хвать - и мне так сердито: «А ну, слезай!» Смахнул меня с седла, как перышко. Чуть не расшиблась! Хорошо, что земля мягкая и трава… Не успела я опомниться, а он уже далеко, во-он там, у хребта…- И женщина махнула рукой вверх по Шаманской пади.
– Ой-ёй, удрал, барахло!
– вскричал вне себя Гасалтуев, кидая на землю свою полинявшую фуражку.
– Упустили!.. Такого зверя упустили!..- закричал Георгий Николаевич.- Из-за вас! Из-за вашей неповоротливости!.. Это вы виноваты! Сколько я звал вас, а вы… И ты, и ты, и ты!..- В приступе отчаяния учитель схватился за голову.
– Но откуда мы знали, что делать?
– проговорил Цыден.
– Я же кричал вам «вяжите его», а вы даже не сдвинулись с места. Неужели не поверили мне? Эх, вы!..
– Мы, конечно, виноваты, Георгий Николаевич,- сказал Цыден.- Но и вы виноваты не меньше нашего. Сколько мы ходили с ним по горам, а вы все молчали и ничего не говорили.
– В том-то и дело, что я сам узнал его только сейчас!
– сокрушенно покачал головой Георгий Николаевич.
– Ий-я, какой хитрый шолмос, всех нас вокруг пальца обвел!
– вскрикнул Бадма, встрепенувшись и скрипнув зубами.- Ишь, фронтовой офицер, говорит! Советскую власть защищал! Кровь свою проливал! Тьфу, черт! Как он ловко одурачил нас, паршивец! Ай-яй-яй!.. Ай-яй-яй, еще коня угнал! Как быть? Что делать? Ай-яй-яй, как шибко нехорошо получается!
– Ой-вой, он коня до смерти загонит!..
– всплеснув руками, запричитала жена Очирова.
– Ну хватит, не голоси!.. Скажи спасибо, что легко отделалась!..- прикрикнул на нее Бадма, но тут же, опомнившись, смягчился: - Теперь что сделаешь? Загонит так загонит, не загонит-так бросит… Нет, на коне он через перевал не проедет ни за что. У хребта коня бросит. Если только не загонит.- И, помолчав, Очиров решительно сказал: - Я пойду за конем. Все-таки собственность колхозная.
– Не можно один ходить! Я с тобой, Бадма,- заявил Га-салтуев. Потом тихо, сквозь зубы, добавил: - Попадется на мои глаза - у меня с ним свои счеты!..
– И я пойду с ними!
–
– Ты погоди, Цыден, не петушись,- усмехнулся Георгий Николаевич, понемногу приходя в себя.- Лучше трезво обсудим, как нам быть. Пожалуй, своими силами нам не поймать его - он уже далеко отсюда и, видимо, решил быстро дойти до заимки, забрать нужные вещи и немедленно скрыться из наших мест. Поэтому мы первым долгом должны сообщить милиции, чтобы она срочно перекрыла все дороги, тропы и перевалы, а если удастся, и водный путь. Ведь у него есть моторная лодка, он может перемахнуть через Байкал и уйти через Иркутскую область. Хорошо бы перехватить его на подходе к заимке, устроить засаду, но ведь милиция еще не знает, что здесь произошло, и при всем желании не успеет добраться до заимки раньше его. Пока мы сообщим милиции, пока она доберется до заимки, пройдет много времени… Отсюда вывод: нам надо идти по его следам, на всякий случай как бы перекрывая его возможный путь назад, через хребет. Пойдут трое: Очиров, Гасалтуев и Левский…
– А я?!
– почти крикнул Цыден.
– На тебя, Цыден, возлагается самая ответственная задача: как можно быстрее добраться до Баргузина и все как ест^ сообщить милиции. Может быть, подполковник Бадимбаев все еще там - тогда, конечно, сразу к нему. Не дадим уйти опасному преступнику!
– Понял вас, Георгий Николаевич,- сказал Цыден.- А как же ребята?
– Ждите меня в Усть-Баргузиие. Живите в гостинице. Еще лучше - в общежитии школы-интерната. Я напишу записку директору, чтобы он устроил вас до моего приезда. Езжайте на попутных машинах… Да, вот еще что. Цыден, ты оставишь мне свой оленебой со всеми патронами и патронташем. На всякий пожарный случай… Спасибо.
Георгий Николаевич взял ружье и стоя написал записку и вручил ее Цыдену. Затем вытащил из кармана пачку денег:
– Это вам на все.- Обернувшись к жене Очирова, добавил:- Нельзя ли просить нашу хозяюшку с ветерком домчать моих ребятишек до тракта?
– Какой может быть разговор!
– горячо воскликнул Гасалтуев.
– Немного харчей - и в путь!
– сказал Левский.
Глава двадцать третья
БЕГЛЕЦ
Горбачук, оказавшийся Томисасом Тоомом, уходил вверх по Шаманской пади, все дальше в глубь тайги. Конь чабана Очирова мчался во весь опор. Всадник то и дело жестоко колотил его каблуками, безжалостно дубасил сырой толстой веткой.
Давно осталась позади Урочинская поляна. Дальше дорога пошла по сплошному темному лесу, с обеих сторон которого подступали высокие горы. На дне глубокой пади шумела Шаманка.
Вскоре дорога исчезла, и сменила ее узкая, еле приметная тропка, петлявшая между деревьями. Всадник натянул поводья, конь перешел на шаг. Иначе было нельзя: поедешь быстро - любая ветка сшибет тебя с седла и ты мгновенно окажешься под конем.
Чтобы не стукнуться головой о горбатую березу, всадник нагнулся, почти упал на шею коня и так проехал под горбатой «красавицей».
Ехать было все труднее, но зато здесь, в таежных дебрях, Тоом почувствовал, что нервы его понемногу успокаиваются.
Беглец был уверен теперь, что никто из урочииских не отыщет его, не отважится сунуть нос туда, где из-за каждого дерева может выглянуть дуло карабина, который он, Тоом, как-нибудь умеет держать в руках!
Задумавшись, всадник задел коленом заскорузлую кору лиственницы, поморщился от боли и, выругавшись, ударил по крупу коня кулаком (толстую ветку он отшвырнул еще при въезде в лес).