Чтение онлайн

Зинаида молчала. Об этом лучше было молчать. Так приказал отец. Молчать, не подавать виду, что даже интересуешься этим. Молчать. Потому что за тобой, Зинаида, дети. А Кирдяй человек болтливый. У одного крыльца одно, у другого – другое. Да ладно бы в Прудках. Из Прудков ничего не выйдет. А он ведь и до райцентра донесет. И она кивнула ему благодарно и улыбнулась.

А Кирдяю уже стало хорошо, весело. И он пошел своей дорогой, слушая жаворонка в вышине и принюхиваясь к молодым запахам весны, которые не обещали впереди людям, живущим здесь, ничего плохого.

Вечером, когда за просторным

бороницынским столом собралась вся семья, Петр Федорович нарезал хлеба, раздал всем по хорошей скибке и, когда Евдокия Федотовна поставила на стол большой чугун и тряпкой скопнула с него сковороду, так что горница сразу наполнилась теплым мясным и капустным духом, – выждав как раз эту минуту, Петр Федорович взглянул на дочь и спросил:

– Что ж молчишь, что Топор письмо прислал?

– Ой, тятя, что ты Сашу так называешь? Он что, не по душе тебе?

– Лишь бы тебе по душе был, доча. А мы с матерюй только радоваться будем, на вас глядючи? Так, Федотовна?

– Так-то оно так, – сказала хозяйка. – Да только лучше б ты все же по имени его называл.

– Да я его не только по имени, а и по имени-отечеству звать буду. Лишь бы он детей не забыл. – И, отложив ложку, сказал, глядя на Зинаиду: – Завтра малого оформлять пойдем. Я уже в сельсовете сдоговорился.

Зинаида тоже опустила ложку и сказала:

– Саша пишет, чтобы на него Алешу писали.

– На него? Так и пишет?

– Да. Я его в прошлом письме спросила, как быть. Он и написал, чтобы сына оформляли поскорее, не тянули. Вот что он написал. Боится, что мы его отдадим. Если, пишет, тяжело, то просит отвезти Алешу его матери, в Подлесное.

– Так и написал?

– Да. Вот, возьми, почитай.

Петр Федорович вытащил из кармана очки, развернул письмо, пробежал первую строчку и тут же сложил письмо в треугольник и вернул дочери.

– На, тут все про тебя. Лучше сама зачитай то место, которое нашего дела касается.

Зинаида покраснела, оглянулась на мать. Та кивнула ей. И Зинаида начала зачитывать те места, где Саша писал о детях, о судьбе Алеши.

Дети слушали их разговор молча. Старшие все понимали. А младшие понимали, что говорят о них.

– Флягин-то, слыхал я, женился. – Петр Федорович снова взглянул на дочь. – Откуда-то из-под Смоленска невесту взял. Учительница. С образованием. Слава тебе, господи. Может, от этого ига освободимся.

Зинаида поперхнулась и выскочила из-за стола.

На следующий день Петр Федорович запряг Гнедого в легкую рессорную бричку, усадил в сено Улиту и Алешу. Справа села Зинаида. Слева он. Вожжи взяла Зинаида.

До Андреенок Гнедой их домчал быстро. В лесу дорога подсохла. Песком затянуло прошлогодние осенние колеи, прорезанные тракторами, дорога затвердела, и колеса с железными ободами летели по сырой ровной дороге, как автомобильные.

Председатель Андреенского сельсовета, хромой Ермиленок, доводившийся Петру Федоровичу дальней родней по материнской линии, уже ждал его на завалинке сельсоветской избы и с нетерпением расчесывал зудевшую грудь. Когда Зинаида остановила коня под черемухой и начала привязывать конец вожжей к столбу, Ермиленок, поскрипывая деревяшкой, проворно подбежал к бричке и спросил Петра Федоровича:

– Ну что, сват, привез?

– А

как же. На вот. – И Петр Федорович достал из-под подстилки узелок.

Ермиленок схватил его и уковылял в сельсоветскую избу.

Зинаида с укоризной посмотрела ему вслед, потом перевела взгляд на отца. Тот ей сразу понимающе кивнул:

– Ничего, доча. Зато дело сделаем. Только бы не набрался, пока бумаги не выправил. Пойдем-ка. Пускай, правда что, сперва дело докончит.

Они вошли в небольшую комнатку о трех окнах. Посередине стоял стол, убранный красной материей. Скатерть эта, видать, служила здесь давно, со времен второго пришествия сюда советской власти после двух лет оккупации, когда в этих стенах попеременно размещался то штаб казачьей сотни, то гостиница для немцев. На выгоревшей белесой материи виднелись чернильные пятна и жирные круги, видать, от забытой хозяином закуски.

Вот и теперь, когда они переступили порог, хозяин кабинета сидел за своим рабочим столом. Перед ним были разложена снедь, привезенная прудковской родней, рядом с чернильницей возвышалась, как кремлевская башня, бутыль с самогоном.

– Вот спасибо, сват, – встретил их хозяин радостным возгласом, в котором была смесь благодарности и некоторой неловкости, очевидно, по поводу того, что дело еще не сделано, а он, по невоздержанности своей, уже, так сказать, приступил.

– Будем благодарны и тебе, Прокоп Ермилыч, – сдержанно отмолвил ему Петр Федорович.

Ермиленок отодвинул в сторону пустой граненый стакан, который, видимо, только что послужил ему верой и правдой, достал из стола картонную папку. Затем промокший от мастики мешочек с печатью размером с кисет. Распустил шнурок и достал ту самую печать, ради которой Петр Федорович вот уже месяц обхаживал дальнего родственника. Голос председателя сельсовета и движения его становились все увереннее. В них появилось то убогое величие, которое приобретают с годами местные начальники из вчерашних завхозов и армейских старшин. Например, захмелев и забывшись, Ермиленок вдруг обронил:

– Скажите, пожалуйста…

Услышав это, Петр Федорович с Зинаидой переглянулись.

– Ты, вот что, сват, – уставившись предсовета прямо в переносицу, сказал Петр Федорович и кивнул на детей. – Дело давай справляй. О деле не забывай.

– А, ну да, ну да, – тут же спохватился Ермиленок и обмакнул перо в белую с зеленой каймой фарфоровую чернильницу, какие Петр Федорович видел только в учительской да в кабинетах районного начальства.

Из серой картонной папки председатель сельсовета вынул два зеленых бланка свидетельства о рождении, отпечатанных на гербовой бумаге, с гербом РСФСР на обложке.

– Как писать, сват? – И дрожащая рука Ермиленка, совершив почти величественный жест, замерла над первым бланком. Перо с набухающей каплей чернил, которая, казалось, вот-вот упадет и испортит казенный бланк, усугубляло дрожание председателевой руки.

Петр Федорович, чувствуя, что тоже волнуется, аккуратно взял Ермиленка за руку и отвел ее от стола.

– Погоди, Прокоп Ермилыч, сперва давай обговорим. У тебя вон еще и рука дрожит.

– Ничего, сват. Рука сейчас успокоится. Писать начну, она придет в норму. Ты лучше скажи, кого писать первым.