Чтение онлайн

Такой предстала Бавария глазам норманнского рыцаря в 1130 году...

Его Величество король Лотарь II изволили сражаться с его милостью герцогом Швабским за имперские земли!

Величие и милость подвергли этот край жестокости и унижению...

Фрэнсис знал о войне лишь по рассказам отца, хотя изредка замечал ее кровавые отблески в глазах покоренных норманнами англов и саксов. И вот теперь юноша сам заглянул ей в лицо - и лицо это было отвратительно... Возможно, оно было и ужасно, но такое чувство, как страх, уже не могло пробиться к сердцу Фрэнсиса. Сквозь толстую корку пепла из отгоревших

страстей.

Что в умирающем сердце?

Пламя и лед.

Что в сердце умершем?

Пустота...

Сейчас юноша был способен лишь на ноющую жалость - не более. Просто весьма подходящее место для поисков смерти. Она здесь повсюду...

Вскоре, однако, местность заметно оживилась: несколько раз Фрэнсиса обгоняли вооруженные отряды, и подобные отряды часто стали попадаться навстречу. Дорогу исчертили глубокие колеи, оставленные тяжело гружеными телегами. Однажды граф и сам перегнал обоз скрипучих телег, заваленных сеном и соломой, мешками, которым грозила лютая гибель от чрезмерной пузатости, клетками с вопящей живой птицей: утками и гусями... Что еще скрывали затянутые полотном фургоны, оставалось только гадать. Армия требовала провианта, и требовала его с населения...

Один из отрядов, возвращавшихся в лагерь, и подъехал к путнику:

– Эй, рыцарь, кто вы и куда направляетесь?..
– крикнул командир отряда.

Из чего Фрэнсис справедливо заключил, что достаточно приблизился к району боевых действий, чтобы вооруженный человек возбудил любопытство солдат короля.

Граф натянул повод своего вороного, и умный конь остановился. Командир отряда, тяжеловооруженный воин, сняв шлем, приблизился к лорду Элчестеру.

– Я странствую по разным землям, - просто ответил Фрэнсис.
– А в эти края меня привели слухи о том, что Его Величество Лотарь II ведет осаду Нюрнберга. Эта служба показалась мне достойной дворянина, и я еду в надежде быть принятым в конницу Его Величества.

Командир чуть нахмурился, но все же учтиво склонил голову.

– Что же, в таком случае вы можете проехать с нами прямо в лагерь. Пусть мне будет лишь сказано, как надлежащим образом обращаться к вам, благородный рыцарь, чтобы не оскорбить. В лагере я доложу о вас Его Величеству.

Фрэнсис чуть поклонился в седле:

– Я тронут вашим великодушием, прекрасный сэр. Мое имя Фрэнсис, я норманн. Если вы станете называть меня сэром Фрэнсисом, я не буду иметь к вам никаких претензий.

И так далее, и тому подобное. Эта болтовня утомила молодого человека на третьей же фразе: он никогда не любил пустые светские беседы - но необходимость заставляла продолжать вежливый разговор с командиром отряда, пока они неспешно ехали по дороге.

При всей обходительности собеседника Фрэнсис понимал, что его, фактически, взяли в плен. И, как бы любезен и учтив ни был его провожатый, заподозри он в спутнике шпиона, никакой рыцарский кодекс не помешает ему отправить преступника на тот свет: война...

Вскоре потянуло дымом костров: сизая поволока стлалась над землей, цеплялась за ветви деревьев, оседала на листьях и хвое... Теплое едкое облако принесло избавление от комаров и мошек, сущего проклятья лесной дороги.

И вот из-за поворота показались высокие стены города: они царствовали над всей округой крутыми

гордыми башнями, массивными бастионами, смотровыми площадками... Над городом, в пасмурном небе, вызывающе реял штандарт герцога Гогенштауфена Швабского: три черных леопарда на золотом поле.

У стен, куда хватало взгляда, перед обширным рвом, раскинулось многоцветье шатров: объединенные силы Баварии, Саксонии и Богемии, осаждавшие непокорный Нюрнберг. Горели костры, слышались разговоры, смех, раздавалось ржание коней. Пахло едой, лошадиным потом - и все это перекрывал запах мокрой земли, прелой листвы... Тумана...

Между шатров ходили люди, белели небольшие парусиновые палатки, где жили воины попроще, курился дымок над кузней, раздавался стук молота. Лошади у коновязей нетерпеливо взмахивали хвостами, отгоняя надоедливую мошкару.

Фрэнсиса провели в центр лагеря, посадили к какому-то костерку, дали миску с горячим мясом и кашей. Случайные соседи с интересом косились, но никто ни о чем не расспрашивал.

Вскоре вернулся его знакомец и пригласил следовать за собой.

– Я сообщил о вас Его Величеству, - заметил рыцарь.
– Ему показалось весьма любопытным, что вы путешествуете один и без доспехов... Государь хочет выслушать вашу историю, прежде чем решить вашу судьбу.

Подводя пленника к королевскому шатру, баварец учтиво добавил:

– Не сомневаюсь, что в вашу пользу...

Золотистый, украшенный имперскими черными орлами шатер возвышался посреди лагеря, блистая на фоне серых унылых облаков. Вышитые орлы, раскинувшие свои стремительные крылья, гордо и надменно взирали на окружающий мир.

Проводник откинул занавесь входа, отступил в сторону, пропуская юношу вперед.

Фрэнсис осмотрелся.

Свет пасмурного дня едва пробивался в шатер сквозь золотистую ткань, и потому на столе и сундуках были расставлены канделябры. Их танцующие отсветы ложились на ковры, на шелковые перегородки, на шкуры, покрывавшие кресла и пол.

Король - еще не старый мужчина, с едва заметной нитью седины в русых волосах - склонился над картой, разложенной на столе. Густые брови хмурились; перо, зажатое в пальцах, нервно скользило по пергаменту.

Рядом почтительно замерли два военачальника.

– Ваше Величество, - кашлянул провожатый Фрэнсиса.
– Вот перед вами рыцарь, которого вы хотели видеть.

Лотарь повернул голову. Его остроносое, сухое лицо не выражало ни малейшей теплоты.

– Итак, вы направлялись в наш лагерь, - резко начал саксонец.
– Ну, и чего же хотели?

– Я счел бы высокой честью служить Вашему Величеству.

Лотарь выпрямился.

– Вот как! Весьма польщен. С чего же нам такая милость?

Фрэнсис пожал плечами.

– Я странствующий рыцарь, и меня не интересует, за чье дело умирать, если дело это достаточно благородно.

На несколько секунд в шатре воцарилась напряженная тишина...

– Смело...
– наконец покачал головой Лотарь.
– Не интересует... Да вас, похоже, вообще не интересует, умереть или жить, судя по небрежности ответа. Однако шпионы столь безрассудны не бывают... Ну что ж! Быть может, вы изволите просветить нас, откуда в христианине столь неподобающее стремление к смерти, неважно, во имя чего?