Чёрный день
Шрифт:
Столицы и крупные города Сибири молчали. Вещание продолжали отдалённые гарнизоны и несколько полусумасшедших любителей, непонятно каким образом добравшихся до передатчиков. Одни из них объявляли всё произошедшее карой небес за воздвижение новой Вавилонской башни, другие — кознями сионистского мирового правительства. Третьи возвещали пришествие мессии. И все они могли быть в чём-то правы, даже последние. Данилов не удивился бы уже ничему.
Проходили дни, и всё меньше оставалось тех, кто продолжал надеяться. Да и они напоминали того человека из анекдота, который во время землетрясения успокаивал остальных: «Не волнуйтесь, всё утрясётся».
На первый взгляд, многое оставалось по-прежнему. Так же выстраивались бесконечные
Призрак голода уже бродил по лагерю. Его присутствие ощущал на себе каждый, но все считали своим долгом этого не замечать. Один за другим заканчивались продукты на складах, и пайки становились всё скуднее и скуднее, пока, наконец, беженцев не стали кормить одной похлёбкой, по виду да и по вкусу похожей на обойный клейстер. Но и её порции с каждым днём становились всё меньше и жиже.
Только теперь Саша понял, что быть голодным и голодать — не одно и то же. Он не ел досыта с того самого часа, но только теперь почувствовал первый симптом истощения — нарастающую слабость во всём теле.
И не только он. Беседы на отвлечённые темы стали редки. Если люди о чём-то и заговаривали, то только о хлебе насущном. Разговоры эти были страшны, в них сквозил уже не страх, а опустошение. Как будто обитатели лагеря уже смирились со своей судьбой и просто тянули время. Почти все беженцы теперь пребывали только в двух состояниях — мрачной апатии или истерического буйства, когда попасть под горячую руку мог любой встречный.
Подобно многим, Данилов избегал общества соседей и почти всё время проводил в своём углу в странной полудрёме, словно замерзающая рептилия. Пустые глаза, взгляд в потолок и наушники, надетые скорее для вида. Часто он пропускал момент, когда музыка заканчивалась.
И уж конечно, он никому не рассказывал о ядерной зиме. В этом больше не было необходимости. С каждым днём становилось всё холоднее и темнее. Небо от края до края давно было затянуто тёмными облаками, которые становились всё менее прозрачными даже в полдень. Всё, что осталось от солнца — это бледный контур, изредка проступавший светлым пятном на фоне свинцово-серых туч. Всё реже и реже оно проглядывало сквозь их плотный покров, чтобы на девятый день от начала катастрофы окончательно скрыться за чёрной пеленой.
Теперь «тёмное» и «светлое» времена суток можно стало различить лишь по температуре. Ночи были особенно морозными. В класс с превеликим трудом затащили печку-буржуйку, а старые окна без стеклопакетов заклеили плотной бумагой.
Ледяное дыхание надвигающейся зимы вселяло ужас, вместе с ним менялось и настроение толпы. Безразличие сменялось озлобленностью, равнодушие — бешенством. То и дело вспыхивали стычки, выраставшие из самых мелочных споров и заканчивавшиеся неожиданно острыми конфликтами. В лучшем случае всё сводилось к грязной ругани, в худшем дело доходило до кулаков. Хотя нет. В самом худшем — наверняка до поножовщины и стрельбы. К счастью, Данилову повезло с соседями. Но почему-то, слыша, как люди, ещё недавно бывшие культурными и вежливыми, осыпают друг друга матерной бранью и выбивают соседу зубы за косой взгляд в сторону чужой сумки, именно он чувствовал жгучий стыд.
В отличие от остальных, Александр не просто лежал и ждал развязки. Он думал. И какими бы вялыми и путанными ни были его мысли, они развивались в правильном направлении. Он размышлял о выживании, хотя сам ещё не до конца понял, хочет ли жить.
Надо взглянуть правде в глаза. Он слаб и беспомощен, да ещё и безоружен. Но даже если бы был вооружён, то чем компенсировать нехватку навыков владения стреляющими штуковинами? Как и любых других навыков, кроме узкоспециальных, академических.
В конце концов, в нём пятьдесят семь килограмм весу. А если рацион и дальше останется так же беден, то будет и того меньше. Он не умеет ориентироваться даже в незнакомом здании,
чего уж говорить о городе или — кошмар — о лесе! Он не умеет готовить, если речь не идёт о сублимированной лапше, он с трудом может забить гвоздь в доску, не загнав его перед этим в свою ладонь. Чёрт, да он и в походе ни разу не был, за грибами не ездил в сознательном возрасте.Да, он лингвист, а не десантник. Его шансы стремятся не к нулю, а к минус бесконечности. Был такой старый фильм, запомнившийся Саше по фразе «Счастье — это когда тебя понимают». Назывался он «Доживём до понедельника». Так вот, это не про него. У него мало шансов дотянуть даже до воскресенья.
Хотя зачем так прибедняться? Есть у него свои тузы в рукавах. Большинство нормальных людей даже сейчас, через полторы недели после всего, надеются, что всё рассосётся, утрясётся, перемелется, и они заживут как раньше. Снова будут жить в квартире с центральным отоплением, смотреть сериалы и дурацкие шоу по телевизору, сорить в блогах и на форумах, покупать в магазинах ненужные прибамбасы или шмотки, чтоб всё как у людей, пересекать на самолёте океан, отдыхать в жарких странах… Какие ещё там блага предоставляла наша цивилизация?
Они надеются. Он — нет. Александр давно готовил себя к худшему. Не неделями — годами. Последние несколько лет он ждал именно апокалипсиса, неважно, в какой форме. Парень верил, что в один прекрасный день всё рухнет, и он останется один. И то, что другим показалось бы паранойей, он считал здравой логикой.
Остальные не могли оставить прежнюю жизнь позади, а ему это далось сравнительно легко. У него не осталось никаких иллюзий по поводу будущего — ближайшего и далекого. Отчасти помогли прочитанные книги, живописавшие глобальную катастрофу. Этот опыт послужил ему каким-никаким источником знаний о жизни «после». Данилов примерно знал, как поведут себя люди, что станет с их средой обитания, с городами и дорогами, моралью и поведением. Он догадывался, что потеряет цену человеческая жизнь, а еда и патроны, наоборот, станут на вес золота.
Конечно, эта была учёность из серии «молодец среди овец». По сравнению с настоящим профи выживания Саше оставалось только курить в сторонке. Даже те, кому довелось побывать в местах не столь отдалённых, с их невиданным на воле знанием человеческой природы, дали бы ему сто очков вперёд. Но рядом с таким же более-менее интеллигентным учителем, менеджером по продажам и тому подобными людьми Данилов «рулил». Ведь он, в конце концов — какое ёмкое выражение! — пережил не один апокалипсис, а пятьдесят.
Естественно, не всё происходило по книжкам. Но процент сбывшихся пророчеств пока оставался стабильно высоким. Одно из двух — или авторы в массовом порядке были Нострадамусами, или предсказать такое развитие событий мог любой идиот, потому что оно лежало на поверхности и не требовало даже зачатков фантазии.
«Книжному» знанию с некоторыми оговорками можно было верить. Если выбирать между шатанием вслепую без какой-либо стратегии и хоть и слабеньким, но планом, то Саша предпочитал второе. Ведь в книжках выживали именно те, у кого был план. Взять хотя бы Робинзона.
Первой частью плана должна была стать немедленная эвакуация из посёлка. Минусы общежития вот-вот перевесят плюсы. В конце концов… — тьфу, опять! — оно становилось просто опасным.
Это случилось на шестые сутки пребывания в лагере, когда он, проснувшись чуть позже обычного, привычно пришёл к пункту распределения. На этот раз что-то подсказало ему не оставлять рюкзак в школе, а захватить с собой, хоть он и мешался бы на переполненной народом площади.
Саша почти бежал, подгоняемой одной единственной мыслью: «А вдруг там ничего не осталось?» Она занимала его настолько, что, выбежав на площадь и пристроившись в хвост огромной очереди, парень не сразу заметил одного странного обстоятельства — необычной тишины, повисшей над площадью.