Черные яйца
Шрифт:
Леков изящно поклонился и с достоинством удалился за кулисы.
Несколько секунд зал оторопело молчал, потом с задних рядов раздались жидкие хлопки, их шелест прокатился волной до первых рядов и стих.
– Что-то совсем наш друг скис, – заметил Митя Матвеев, стоящий рядом со сценой. На груди Мити висел фотоаппарат «Зенит». Рядом с Митей переминался с ноги на ногу редактор подпольного журнала «Рок – все!» Яша Куманский.
– Нет новых идей, – сказал Куманский. – Еще год, ну, полтора, – и его окончательно забудут. Не работает человек. Весь этот его авангард – курам на смех. Ты же понимаешь, Митя?
–
– Вот, и я говорю... Смотри, смотри, сейчас настоящий драйв пойдет...
«С утра портвейну нажрался, – подумал Матвеев. – Черт его подери! Железный человек. Мне бы так... Я и пиво-то утром пить не могу. А этот – явно бутылку высосал. И ни в одном глазу. Только запах. Настоящий мужчина».
На сцену гордыми шагами вышли музыканты группы «Закат». Замерли у микрофонов. Зал заревел.
Группа «Закат» считалась в Ленинграде яростно антисоветской. Вероятно, в силу своего названия. Играли они исключительно в рок-клубе – сцены Дворцов и Домов культуры были для «Заката» запечатаны семью печатями. Именно так – на столах у руководства Домов и Дворцов лежали специальные бумажки, присланные из специального отдела Комитета государственной безопасности, печати были на этих бумажках и много чего еще было. В том числе – списки групп и музыкантов, не рекомендуемых к выступлению на публике.
Рок-клуб – это статья особая. Рок-клуб и создан был этим самым специальным отделом. В рок-клубе выступить мог если не кто угодно, то, во всяком случае, из таинственного списка, – любой. А представители специального отдела не без удовольствия (тоже люди ведь) слушали запрещенных артистов в специально отведенном для них месте. Слушали и делали выводы. Записи тоже делали. Для истории. Или еще для чего.
«Закат» начал свое выступление с «Колоколов». Говорилось в песне о том, что певцу эти самые колокола снятся по ночам. Лежат они в траве-мураве. Точнее, это становилось понятно только со второго куплета – колокола-то, собственно, висят. А лежат языки. Дело в том, что в первых восьми строчках не было ни одного подлежащего. Одни сказуемые да определения. Междометия пару раз встречались. Лежат, поют, стонут, висят, звенят такие-растакие, горюшко, мол, горе и одна вокруг сплошная беда.
«И поднял я натруженный язык», – «Закат» затянул третий куплет.
Слушатели, сгрудившиеся возле сцены, подняли руки вверх, сцепились друг с другом пальцами и начали ритмично раскачиваться из стороны в сторону, подпевая вспотевшему от многозначительности «Закату»: «Головой своей к нему приник».
Дальше было что-то про родник, про то, что кто-то там сник, про дневник, который попутно ведет автор и заносит туда всякие неприятности, из которых только, как выяснялось, и состоит вся его непростая жизнь.
После описания разных гадостей, случившихся с автором в росной траве-мураве, следовало очень громкое гитарное соло. Зал затих, готовясь к кульминации.
Она не заставила себя ждать. Вокалист совершенно диким скоком подлетел к микрофону, принял странную паучью позу и заголосил финальную фразу: «Комбат бьет траурный набат».
Ре минор, ля минор, ми мажор и снова – ля минор.
«Я превращаюсь в репу от такого
саунда», – подумал Митя Матвеев и стал потихоньку продираться сквозь потную толпу к буфету.– Ты куда? – крикнул вслед товарищу Яша Куманский. – Куда, Митя? Такая крутизна!..
– В буфет, – бросил Митя, но Куманский уже отвернулся от него и начал болтать головой, пытаясь попасть в резонанс с движениями толпы.
Ре минор, ля минор, ми мажор.
Вот для чего «Закат» этот мудацкий хорош – во время его выступления в буфете народу поменьше.
Митя взял себе сто граммов коньяку и бутерброд с копченой колбасой – буфет в рок-клубе был знатный. Не во всяком театре можно было покушать так, как в рок-клубе. Организаторы постарались. Для себя ведь, отчасти, делали. Сами здесь и отдыхали порой.
– Здорово, Мить! К столику у сводчатого окна, где приютился Митя, легким спортивным шагом приблизился Андрей Сулим.
– О, Андрей! Митя был знаком с Сулей года три. Сошлись они в Доме дружбы народов – Митя тогда еще школу заканчивал. По комсомольской линии попал в Дом дружбы. Такое было мероприятие – встреча с немецкими спортсменками. Сперва консул выступал, по-немецки что-то бухтел-бухтел... Митя тихонько в туалет вышел из зала.
Туалет пустой был – все в зале трепетали, на немецких спортсменок глазели. Было на что поглазеть. Фройляйнен все как на подбор – белокурые, бестии, отъевшиеся, такая если за ряд скрепленных между собой стульев зацепит случайно, когда по проходу прет – так весь ряд вместе со зрителями, с «мясом» выкорчует из пола.
В одной из кабинок заревела спускаемая в унитаз вода. Хлопнула деревянная дверца, и рядом с Митей возник высокий статный юноша неопределенного, впрочем, возраста. Юноша был одет в хороший пиджак с комсомольским значком и – Митя задержал взгляд, не в силах оторвать его от вожделенной части гардероба, – в новенькие джинсы, ярко-синие, в обтяжку, простроченные желтой ниткой, чуть расклешенные.
С джинсов все и началось.
Разговорился Митя со статным юношей, тот его в буфет повел, шампанским, от которого Митя стремительно опьянел, угостил. Телефон свой оставил и растворился среди дружественных фройляйнен.
Виделись они не часто, но каждая новая встреча оборачивалась для Мити чем-нибудь приятным – в зависимости от того, сколько денег мог он выложить перед Сулей за это приятное. Или диск хороший принесет улыбчивый знакомый, или носки фирменные. И до джинсов наконец дело дошло. После стройотряда Митя позвонил Суле и, трепеща от нетерпения, сообщил, что готов и «штаны» взять.
– Что куришь? – спросил Суля, присаживаясь рядом с Митей.
– Да вот... – Митя полез было в карман, но Суля, как всегда, обаятельно улыбнувшись, поднял вверх указательный палец.
– Угощайся.
В руке Андрея Сулима волшебным образом появилась красно-белая пачка с заветным, убедительно-черным цветом пропечатанным словом «Мальборо».
– Спасибо, – сказал Митя, вытягивая из пачки сигарету. – Пойдем, что ли, покурим?
Суля чиркнул зажигалкой.
– Здесь нельзя, Андрей...
Митя опасливо посмотрел в сторону буфетной стойки, над которой висела табличка, повествующая о том, что «У нас не курят».
Суля никак не отреагировал на замечание приятеля, прикурил, затянулся, выпустил дым, стряхнул крошки пепла в пустое блюдце.