Черные шляпы
Шрифт:
— На Кони-Айленде есть танцзал, — сказал Джонни. Трактир «Гарвард». Говорят, Капоне там бармен, и это одно из главных мест тусовок Йеля.
— Кони-Айленд, — повторил Уайатт. — Звучит хорошо.
Глава 9
Когда-то Бэт Мастерсон регулярно бывал на Кони-Айленд, но с 1909 года, когда после введения запретов на тотализатор там закрыли три ипподрома, у него пропали всякие причины посещать печально известную южную оконечность полуострова Бруклин.
Сложно даже представить, что еще совсем недавно эти дешевые парки аттракционов были местом, где располагались отличные рестораны и изящные отели, райской обителью,
Кони-Айленд был сценой самых известных скачек, таких, как победа Сальватора над Тенни, Гнедой Бэллиху, выигравший Скачки Века в 1900 году. Ехавший на нем жокей, Тод Слоун, вдохновил Джорджа М. Коуэна на его «Денди Янки Дудля». Что за деньки! А одни из лучших профессиональных боев, которые когда-либо видел Бэт (а это уже о чем-то говорит), тоже проводились на Кони-Айленде, например, двадцатитрехраундный, Джеффрис против Корбетта, последний великий поединок перед тем, как в дело вмешались пуритане.
И чего же они достигли, когда все это случилось, эти доброхоты? Из блистательного эдемского сада Кони-Айленд превратился во второсортный Содом. Это попытались прикрыть, проведя дешевые трамвайные линии и продлив линию метро десять центов за поездку в безвкусную Пятицентовую Империю, где все, от хот-догов до катания на «американских горках» и просмотра непристойных танцев в притоне, стоило пять центов (ну, может, центов десять за танец).
Не то чтобы эти кабацкие удовольствия для пролетариата не были частью общей картины Кони-Айленда с давних времен, по крайней мере на памяти Бэта или любого другого из ныне живущих. Уже многие десятилетия несколько огромных парков отдыха, особенно луна-парк, каждую летнюю ночь освещали небо своим искусственным огнем, а иногда и землю в буквальном смысле слова. Пожары много раз вынуждали Кони-Айленд (пусть и невольно) начинать все с нуля.
До начала сезона оставалось еще около месяца, и не все заведения были открыты, некоторые окутывала паутина строительных лесов. Но палатки и павильоны функционировали практически все без исключения, особенно на Серф Авеню и многолюдной Бауэри, через квартал от нее. Извлекать выгоду из хорошей погоды было обязанностью для этих капиталистов, в то время как дождливые выходные неизбежно отъедали куски от официального сезона в четырнадцать недель.
Поэтому ряд заведений не закрывал свои двери круглый год — рестораны, танцзалы и даже в нынешние «сухие» времена некоторые салуны, в том числе их условленное место встречи — трактир «Гарвард».
Бауэри, Ферма, официально именующаяся Океанской Набережной, хотя никто ее так не называл, длиной меньше полукилометра, была усеяна заведениями, где можно поесть и развлечься. В этот субботний вечер, даже несмотря на то, что сезон еще не открылся, аллея освещалась электрическими фонарями, хотя еще не было поздно. Фонари были везде, они висели даже над головами, и парень на ходулях с рекламой хот-догов от Натана за пятицентовый постоянно рисковал в них врубиться. Он не говорил ничего, даже не пытаясь состязаться с назойливыми воплями зазывал и грохотом вперемежку с визгом, доносившимся с «американских горок», а также грохотом множества ружей в тирах, свистом, ударами гонга и музыкой — от классической клавишной до джазовой.
Посередине, между Бэтом и Джонни Холидэем, шла
Дикси Дуглас, хорошенькая брюнетка из хора, выглядевшая лет на двенадцать, за исключением фигуры, совершенно соответствующей ее возрасту. На ней была зеленая шляпа-колпак и зеленое платье в белый горошек с белым кружевным воротничком. Юбка едва прикрывала колени, обтянутые телесного цвета чулками. Ее губы и щеки были накрашены, и такая противоречивая комбинация, как известно Бэту, олицетворяла современную моду среди молодых девушек, этакая многоопытная невинность.Уайатт, похоже, не обращал внимания на окружающую суету, будучи в состоянии игнорировать то, на что Дикси широко распахивала свои глаза от изумления.
Дикси была родом вроде бы из Де-Мойна, совершенно не знакомая с большим городом, так что ее вполне можно было простить за это наивное любопытство, пробудившееся при виде бедлама, царившего на Бауэри. Но, черт, ведь она наверняка хоть раз побывала на ярмарке штата! Можно подумать, она никогда не видела там тира, игровых автоматов, галереи восковых фигур, шоу уродов или площадок для метания колец («Выигрывает каждый! Три за пятицентовый!»). Что еще? Ей никогда не предсказывали судьбу, никогда не определяли вес на взгляд (последним занимались профессионалы подругой части)?
Неужели этот милый носик пуговкой не чуял царящей вокруг вони, от которой у Бэта едва не слезились глаза? Тошнотворной безбожной смеси запахов пороха, косметики «Вулворт», жарящегося книша, человеческих тел, лопающегося попкорна, вареной кукурузы, засахаренных яблок и навоза шетландских пони?
— Просто прелесть этот свежий соленый воздух! — сказала она Джонни, держа его под руку.
Бэт переглянулся с Уайаттом, который поднял бровь на пару миллиметров.
По случайности именно сегодня Уайатт получил подарок от Бэта — новый черный «стетсон», надетый на нем сейчас. Поля не такие широкие, как те, которыми щеголяли братья Эрп в прежние дни в Тумстоуне, но, оставив свой фетровый «хомбург» на секретере в комнате для гостей у Холидэя, он позволял в этом долговязом джентльмене с седыми усами и в костюме сотрудника похоронного бюро узнать человека, являвшегося Уайаттом Эрпом (или когда-то бывшего им). В любом случае, будь поля пошире, в такой толпе эту штуковину просто сшибли бы с его головы.
Бэт в своем черном котелке с плоским верхом, щегольски заломленном набок, был одет в свой отлично сшитый серый костюм с золотисто-желтым галстуком, в тон к золотому навершию трости в его левой руке. Он нечасто пользовался тростью, но, учитывая толпы народа и ненадежность улиц и тротуаров Кони-Айленда, ему пришлось достать из гардероба в передней простую тяжелую прямую трость. Он даже слегка отполировал ее золотистый набалдашник замшевой тряпочкой.
Он занимался этим, сидя на краешке стула в стиле королевы Анны в гостиной, заповеднике Викторианской эпохи, — владении его жены Эммы, в котором он бывал не слишком часто. Она же любила умиротворенно сидеть там за вышиванием, прямо как в тот самый момент.
Когда он женился на Эмме, а произошло это лет тридцать назад, в Денвере, она была гибкой блондинкой, поющей и танцующей девушкой, найденной им в театре «Палас», которым он затем владел и руководил. Сейчас она потяжелела, но осталась такой же миловидной, заслуженной седеющей покровительницей искусств, чьей самой худшей привычкой было играть в бридж по пенсу за ставку, а самой лучшей — никогда не спрашивать мужа, куда он идет и когда он вернется.
Но вид мужа, занимающегося тростью с золотым навершием, пробудил в ней интерес, достаточный, чтобы оторваться от вышивки и прямо посмотреть на него своими прекрасными голубыми глазами.