Чтение онлайн

Мгновение тишины, а потом едва слышимый шепот:

— Я очень люблю тебя, дорогой. Любила всегда, люблю постоянно, буду любить вечно.

Счастливый и успокоенный, я откинулся на спинку стула, испытывая, наконец, чувство огромного облегчения, но в следующую секунду я вскочил на ноги и впился в передатчик — я услышал внезапное восклицание Элизабет, а сразу же вслед за ним — резкий и отчаянный голос Пита:

— Они пикируют на нас! Этот подлец пикирует на нас! Открыл огонь из всех орудий! Направляется прямо на…

Голос прервался, перейдя в какой-то прерывистый и всхлипывающий стон, стон, сквозь который донесся пронзительный женский крик; крик, полный муки…

И в то же мгновение я услышал оглушительное стаккато рвущихся снарядов, от которого затрещали наушники у меня на голове.

Это длилось всего две секунды, если не меньше. Затем все стихло. Никаких взрывов, никаких стонов, никаких криков. Ничего.

Две секунды. Только две секунды. Но эти две секунды лишили меня всего, что было мне дорого в жизни. Две секунды, которые оставили меня совсем одного в этом пустом, бесприютном и бессмысленном мире.

Моя красная роза побелела.

Не могу сказать, каким я ожидал увидеть человека, сидевшего сейчас на возвышении за столом полированного красного дерева. Думаю, подсознательно я ожидал, что он будет соответствовать тем образам, которые складывались у меня под влиянием книг и кинофильмов в те далекие уже дни, когда я находил для них время. Я привык считать, что в юго-восточной части Соединенных Штатов окружные судьи отличаются друг от друга только конституцией — одни тонкие, жилистые и сухопарые, другие — с тройным подбородком и соответствующей фигурой, и это все! Любое другое отступление от нормы было просто немыслимо. Судья — непременно человек пожилой, в помятой белой куртке, когда-то белой сорочке, галстук — шнурком, на голове — сдвинутая на затылок панама с цветной лентой, лицо обычно красное, нос фиолетового оттенка, на свисающих кончиках серебристо-белых марктвеновских усов — следы бурбона, или коньяка с сахаром или мятой, или чего-нибудь еще, что они там еще пили. Взгляд отрешенный, манеры аристократические, нравственные принципы высокие, а умственное развитие умеренное.

Судья Моллисон совершенно разочаровал меня. Он не обладал ни одной из указанных характеристик, за исключением, пожалуй, нравственных принципов, да и те он держал при себе, не выставляя напоказ. Он был молод, чисто выбрит, безукоризненно одет. На нем был добротно сшитый светло-серый костюм из легкой тонкой шерсти и ультраконсервативный галстук. Что же касается коньяка с сахаром и мятой, то вряд ли он хоть раз взглянул в сторону бара — разве только соображая в уме, каким образом он мог бы добиться его закрытия. Выглядел он благодушным, но на самом деле таковым не был; он выглядел умным и таковым был. Ум его был острым, как игла. Вот и сейчас он пришпилил меня этой острой иглой своего ума и наблюдал, как я извиваюсь, с бесстрастным выражением, которое мне лично весьма не нравилось.

— Итак, мы ждем ответа, мистер… ммм… Крайслер, — сказал он мягко. Он не сказал прямо, что он не верит, будто мое имя действительно Крайслер, но если кто-либо из присутствующих в зале не уловил этого из его тона, то ему лучше было бы остаться дома. Конечно, стайка круглоглазых школьниц, которые мужественно зарабатывали свои отметки по курсу социальных наук, отважившись проникнуть в эту атмосферу греха, порока и грязи, прекрасно его поняли. Поняла его и темно-русая девушка с грустными глазами, тихо сидевшая в первом ряду; даже огромный, черный, похожий на обезьяну тип в четвертом ряду, видимо, уловил смысл его скрытого намека. По крайней мере, его сломанный нос под узкой полоской лба между бровями и шапкой волос как будто дрогнул. Правда, может быть, виной тому были мухи, в зале суда их было великое множество. Глядя на этого типа, я кисло подумал, что если внешность действительно является отражением характера, то не мне, а именно этому человеку следовало бы сидеть на месте обвиняемого. Я снова повернулся к судье.

— Я уже третий раз слышу, как вы с трудом вспоминаете мое имя, — сказал я ему с упреком. — Некоторые из присутствующих могут подумать, что вы на что-то намекаете. Вам следовало бы быть более внимательным, мой друг!

— Я вам не друг! — Голос судьи Моллинсона прозвучал четко и сухо, и тон был такой, который не допускал никаких сомнений в истинности его слов. — И это еще не суд. Здесь нет присяжных, на которых можно было бы повлиять. Это еще предварительное

следствие, мистер… ммм… Крайслер…

— Моя фамилия Крайслер, а не МММ-Крайслер! Но вы чертовски стараетесь показать всем, что суд тоже будет, не так ли?

— Потрудитесь придерживаться подобающих манер и выражений, — язвительно сказал судья. — Не забывайте, что в моей власти задержать вас в тюрьме… на любой срок. Итак, спрашиваю вас еще раз: где ваш паспорт?

— Не знаю… Судя по всему, потерялся.

— Где?

— Если бы я знал где, я бы не считал его потерянным.

— Это все понятно, — сказал судья. — Но если бы вы уточнили хотя бы район потери, то мы могли бы известить соответствующие полицейские участки, в которые его могут подкинуть. Когда вы впервые заметили, что ваш паспорт пропал и где вы в это время находились?

— Три дня назад… И вы знаете не хуже меня, где я был в это время. Сидел в столовой мотеля «Ла Контесса», мирно поедал свой обед и не вмешивался ни в какие дела, как вдруг этот Дикий Билл Хикок [1] и его помощники набросились на меня. — Я показал на маленького шерифа, сидевшего в плетеном кресле против судейского стола, и подумал, что уж очень этот страж закона не представительно выглядит. Рост шерифа даже в выполненных на заказ ботинках с толстой подошвой и максимально толстой стелькой не превышал 160-ти сантиметров. Шериф меня разочаровал так же глубоко, как и судья. Хоть я и не ждал, что он будет вы выглядеть, как представитель закона с Дикого Запада с огромным кольтом, но у этого вообще ничего не было! Единственный револьвер в зале суда, который я увидел, был короткоствольный револьвер системы «кольт». Он был засунут в кобуру и принадлежал полицейскому офицеру, стоявшему позади меня в двух футах справа.

— Они не набросились на вас, — терпеливо объяснил между тем судья Моллисон. — Они искали заключенного, который бежал из одного лагеря, лежащего неподалеку. Из одного из тех лагерей, что находятся в ведении уголовной полиции. Саус-Венис — небольшой городок, и поэтому каждое новое лицо, естественно, привлекает внимание. А вы в этом городке незнакомец, поэтому естественно…

— Вы считаете это естественным, судья? — перебил его я. — А ведь я беседовал с тюремщиком. Он сказал мне, что этот каторжник бежал в шесть часов вечера. Меня схватили в восемь! Можно ли здравому человеку предположить, что после побега за несчастные два часа я успел спилить наручники, принять ванну, сделать маникюр, побриться, заказать портному снять с меня мерку и успеть даже сшить костюм, купить также нижнее белье, рубашку, ботинки…

— Такие вещи бывали, — прервал меня судья, — отчаянный малый, вооруженный пистолетом или дубинкой, может…

— Может даже отрастить волосы на три дюйма за это время? — закончил я. — Вы это хотели сказать, судья?

— Там было темно, — начал было шериф, но Моллисон махнул на него рукой, и он замолк.

— Вы протестовали против допроса и обыска. Почему?

— Как я уже сказал, я ни во что не вмешивался. Я сидел в приличном и, видимо, почтенном ресторане, никого не оскорблял. Там, откуда я приехал, от человека не требуют официальной бумаги, которая разрешала бы ему дышать и двигаться.

— Здесь тоже этого не требуют, — терпеливо разъяснял судья. — Вас попросили показать только права на вождение машины, страховое свидетельство, карточку медицинского страхования, старые письма — короче говоря, любой документ, который удостоверил бы вашу личность. Вы могли бы выполнить это требование.

— Я и собирался выполнить его, но не успел, поскольку…

— Тогда как объяснить вот это? — Судья кивнул в сторону шерифа. Когда я увидел того первый раз в «Ла Контессе», то даже тогда он мне показался — мягко говоря — не очень красивым, и сейчас я отнюдь не мог отрицать, что большие наклейки из пластыря на его лбу, подбородке и в уголках рта не прибавили ему красоты.