Черные глаза
Шрифт:
— Гайкуш, я только одну фотографию глянуть. Через весь город перлись по пробкам, по жаре. Я бы тебе позвонила, но у тебя ж телефона нет. Очень надо!
Тело смерило Рузанку недовольным взглядом и пробасило:
— Ладно, наверх идите, приду потом. Надоели все.
Гайкушка представляла собой полутораметровую тушу килограммов на полтораста, в обтягивающих лосинах и грязном лифчике с широченными лямками, впившимися в богатырские плечи. Редкие волосы были выкрашены в черный, на ногтях облупился сиреневый лак, рта почти не было совсем, зато при каждом слове виднелось множество неожиданно белых, разной длины
Мы ушли обратно на крышу — ждать, пока самая знаменитая в Сочи гадалка докрутит компот из ажины.
Гайкушка скоро вернулась. Успела прихорошиться: спереди, поверх лифчика, нацепила кружевную оконную занавеску, подоткнув ее углы под лямки, а губы намазала красной помадой.
— Что-то я, красавица моя, зевать при тебе начала. Сглаз на тебе, значит. Шаманит кто-то. Будем разделывать. Щас посмотрю тебя и по чашке, и по книге. Эй, Санька, принеси книгу!
— Достала! — пробасил Санька, но потащился вниз.
— Это ее сын? — шепнула я Рузанке.
— Ты что! Это ее муж!
Гайкушка уставила в старую книгу, название которой нельзя было разобрать, ресницы с набрякшими комочками туши.
— Есть у тебя одна знакомая, темненькая такая. Есть?
Рузанка задумалась и, конечно, тут же нашла среди своих знакомых дюжину темненьких. С готовностью она благодарно кивнула Гайкушке.
— Вот я и говорю — есть! — продолжала Гайкушка. — Ты смотри, душу ей не открывай. И дорога еще у тебя будет.
— Далеко?
— Да какой далеко, кто тебя отпустит далеко. Может, в Хосту съездишь в магазин. Еще на свадьбе гулять будешь.
— На чьей?
— На чьей-нибудь будешь! Вот когда будешь на свадьбе гулять, вспомнишь Гайкушку, Гайкушка никогда не обманывает! Ну, давай свою фотографию, у меня ажина кипит.
Рузанка достала трясущимися руками из черной сумочки фотографию мужа — в воздух впился пронзительный взгляд хозяина мира в мятой рубашке, чисто случайно облокотившегося на чужой мерседес.
Гайкушка сначала всмотрелась в фотографию, держа на вытянутой руке, и вдруг бросила на стол, откинулась на стуле так, что он заскрипел, и в голос расхохоталась. От смеха краешек занавески выскользнул из-под лямки лифчика, открыв грязную грудь в морщинах и ежевике.
— Ой, не могу, ой, девочки, насмешили, ой, не убивайте — умру от хохота.
— Ты чего? — спросила Рузанка, осторожно улыбаясь.
— Только не говори мне, что ты его жена, умоляю, — Гайкушка тыкала жирным пальцем почти в лицо Рузанне. — Ой, девочки, убили вы меня. Мне этого кобеля уже пятый раз приносят и каждый раз говорят — муж. Он что у вас, пять раз в месяц женится? Ой, убили меня, закопали, не могу. Короче, на него ничего делать не буду. Я на него уже и делала, и разделывала, и на развод, и на приворот, на что хочешь, я уже даже не помню, что у него там последнее сделано. Ой, не просите, не могу, не буду ничего делать, мне его уже жалко, бедный мужик, — продолжала хохотать Гайкушка.
Рузанка побледнела и встала. Молча взяла фотографию со стола, молча оставила на столе сто рублей и вышла за калитку.
В шевелюре кипариса щебетал наглый кавказский дрозд. На рассохшейся лавочке осталась лежать гадальная книга Гайкушки. Приглядевшись, я прочитала заглавие. «Собрание сочинений. В. И. Ленин. Том четвертый».
Рузанкин
джип медленно сползал по гравийке мимо недостроенных развалюх, грязных свиней, чумазых детей и собак, огородов с облезлыми пальмами, посаженными просто для красоты, поскольку ничего на этих пальмах никогда не созревало.Мотог купил этот джин Рузанке, чтобы вымолить прощение после двухнедельного загула с тремя первокурсницами из Сыктывкара.
Чтобы его купить, мужу пришлось продать половину материных коров, благо сколько у матери было коров, она и сама не помнила — они и так целыми днями слонялись по чужим огородам, объедая листья с хурмы, терялись, забредая случайно в невысокие местные горы, и пялились грустно прямо в глаза водителям, развалившись с телятами посреди федеральной трассы.
На следующий день мы с Фаустом шли на старый коровник, к границе — понырять за мидиями. Из-за поворота, весело вздыбливая длинным носком лаковых туфель олимпийскую пыль, показался Мотог.
— Наша Таня очень громко плачет, уронила Таня в речку мячик. Скоро выйдет на свободу Хачик, ой, мама-джан, и тебе он купит новый мячик! — пел он приятным тенором вслед молодой отдыхающей в белом парео.
— Что, Мотог, помирились с Рузанкой? — спросила я.
— Помирились, куда она денется! — Мотог, не сводя плотоядного взгляда с розовых ляжек, зашаркал вслед за парео.
Прилавок Рузанки стоял по дороге к нашему пляжу. Она торговала местными травами, волшебно излечивающими все: бесплодие, наркоманию, геморрой и глисты.
В ушах у Рузанки сверкали жемчужины, похожие на коконы от шелкопрядных червей.
— Мотог подарил? — спросила я.
— Ага. Помирились мы, короче. А что я должна переживать, что он свой экзотический куст какой-то кляче подсунул понюхать? Пусть лучше она переживает!
— Эта позиция заслуживает рассмотрения, — сказала я, не найдя, что сказать.
Фауст внимательно разглядывал похожие на шелкопрядные коконы сережки. Мы двинулись дальше на пляж.
— Это Грачика жены сережки, — вдруг сказал Фауст, ловко прыгая по булыжникам.
— Грачика? Которого грабанули? — я закрыла лицо руками. — Какой ужас! Что будем делать?
— За мидиями нырять, что еще?
— Рузанке не скажем?
— Рузанке? О чем?
И действительно — о чем?
Мы с Фаустом опустили глаза. По безлюдному пляжу брела заблудившаяся корова, бренча колокольчиком. Посмотрев на нас, она понимающе замычала. Дома ее ждал ревнивый бык. У которого, кроме нее, в этом городе было еще очень много коров — сколько, он даже не помнил.
Бачишь, кума, це нигр!
Кубань — это край особой судьбы, это наша Сицилия, это наш Техас…
Была типичная на Кубани поздняя осень. Рыжеусая чомга-поганка уже бросила вместе с птенцами свое гнездо из рогоза, перемокли на черной земле бодылки стерни, рак давно потерял ржавый панцирь и забился до первой весны под корягу, но высокое солнце еще отражалось в лиманах, и тихонечко зацветала офонаревшая от ноябрьской жары сирень.