Чернее черного
Шрифт:
Открывая краны, Эл услышала, как свистит домофон. Пронзительно, похоже на птичий крик или шифр. Через минуту вломился Моррис. По воскресным утрам он обычно являлся с похмелья и не в духе, но, похоже, новости заставили его встряхнуться. Он колотил в дверь, выкрикивая пошлые шутки: «Какая разница между принцессой Ди и свернутым ковром? Ну-ка, отвечай, спорим, ты не знаешь, а? Какая разница между…»
Она закрылась на шпингалет. Опустилась в ванну: масло лаванды. Смыла зловоние смерти, хорошенько отскребла себя. Моррис просочился под дверь. Он стоял и плотоядно косился на нее. Его желтое лицо тонуло в облаках пара. Когда Эл вышла из ванной, все ее тело было испещрено бледными розовыми полосами, но особенно выделялись темные шрамы на бедрах, как будто ее высекли проволокой.
На
— А что это за шум? — спросила Колетт.
— Миссис Этчеллс утверждает, что так скрипят врата ада.
— И ты веришь в это?
— Ад должен быть. Но я не знаю.
Огни, сказала она, звуки, ожидание, одиночество. Все расплывается перед глазами. Они думают, надо просто подождать и им уделят внимание, но никому нет до них дела. Иногда им кажется, что они в комнате, иногда — что в каком-то просторном месте на свежем воздухе, и тогда они думают, что их бросили на парковке. Иногда им кажется, что они в коридоре, лежат на носилках, но никто не приходит. Они начинают кричать, но все тщетно. Понимаешь, сказала она, на самом деле они умерли, а им кажется, что это больница.
Когда в мир иной переходят знаменитости, бывает, их поджидают духи-поклонники. Фанаты и, если умирает кто-то вроде Дианы, еще и предки; и часто этим предкам есть что сказать насчет того, как их земли были раздроблены, деньги профуканы, а портреты проданы с аукциона. К тому же на смерть знаменитостей сбегаются призрачные самозванцы, совсем как в мире живых, по ту сторону существуют двойники. Медиум ни на секунду не должен забывать об этом, иначе весь вечер на сцене полетит к чертям: налетят трибьют-группы и подражатели и начнут орать, что они — Элвисы, Ленноны, Гленны Миллеры. Время от времени прорывается какой-то чудак, утверждающий, что он — Иисус. Но, ну не знаю, сказала Эл, есть в его поведении что-то такое — ты просто понимаешь, что он не из древней Палестины. Во времена миссис Этчеллс, добавила она, еще не перевелись психи, считавшие себя Наполеонами. В те дни люди были лучше образованы, сказала она, они знали даты и битвы. Как ни странно, Клеопатра до сих пор в моде.
— А я не люблю работать с Клеопатрой, потому что…
— Потому что ты не работаешь с чужаками.
Эл объяснила ей, выбирая выражения. Она не работает с трущобами или районами вроде центра Слау. «Я не расистка, пожалуйста, не думай, просто с ними все так запутано». Дело не только в языковом барьере, добавила она, «но эти люди, эти расы, они верят, что живут не единожды. А значит, у них была не одна семья. Часто несколько семей, и, не знаю, просто становится…» Эл крепко зажмурилась и помахала пальцами улица, словно отгоняя комаров. Она вздрогнула при мысли, что откуда ни возьмись вынырнет какая-нибудь увешанная браслетами старуха с берегов Ганга и, заплутав во времени и пространстве, она не сможет приколоть ее к нужному тысячелетию.
Когда Колетт обращалась мыслями в прошлое, из конца августа девяносто седьмого в начало лета, когда они встретились… «Кажется, это называется „крутая кривая обучения“», — сказала она. Что мертвые могут быть одиноки, что мертвые могут быть сбиты с толку — все это стало сюрпризом для Колетт, которая лишь однажды беседовала с покойницей и никогда прежде особо не задумывалась о мертвецах, не считая того, что она надеялась — довольно вяло, — что им на том свете не так уж плохо. Теперь она понимала, что Эл не была вполне искренна с ней в те первые несколько недель. Не хватало ключевого звена между тем, что она говорила с помоста, и истинным положением дел. Эл приглаживала неприятную правду, прежде чем сообщить ее зрителям; утешительные сообщения, понимала Колетт, исходят не от медиума, но от торговки, от той части Эл, которая видела выгоду в ублажении публики. Невольно она восхищалась этим ее талантом, которым сама не обладала.
До смерти принцессы Колетт не была знакома с изнанкой работы медиума. Если забыть о Моррисе — бизнес как бизнес. Эл нуждалась в более современной системе связи, большей пропускной способности и производительности. Ей был необходим
спам-фильтр для мозга, чтобы не читать нежелательных сообщений от мертвых; и раз уж Колетт не могла его предоставить, она должна была, по крайней мере, контролировать, как Эл управляется с этими сообщениями. Она пыталась рассматривать Эл как проект, а себя — как руководителя проекта. К счастью, у нее был большой опыт в организации конференций — потому что, конечно, Эл сама была чем-то вроде конференции. Переехав к Эл, Колетт весьма ловко порвала со своей прежней жизнью — с чистого листа, сказала она себе. Тем не менее она ожидала, что бывшие коллеги выследят ее. Она мысленно репетировала, что скажет им. Я нахожу свою новую роль непривычной, важной и перспективной, сказала бы она. Больше всего мне нравится независимость. Сверх того, у нас прекрасные личные отношения; я бы описала свою новую начальницу как особу заботливую и профессиональную. Не скучаю ли я по ежедневной работе в офисе? Следует признать, я никогда не засиживалась в офисе, командировки были неотъемлемой частью моих служебных обязанностей. Только подумайте, чего я лишилась: никаких сплетен у питьевого бачка, никаких межведомственных склок, никаких сексуальных домогательств, никакого кто-сегодня-круче-вырядился. Конечно, я должна быть элегантна, я ведь общаюсь с клиентами, но до чего же приятно самовыражаться, следуя собственному чувству стиля. И это более или менее резюмирует все выгоды моего нового положения; я играю роль, которая позволяет мне максимально раскрыть свои таланты, и каждый день — новую.Увы, все эти замечательные слова были растрачены впустую. Никто так и не разыскал ее, не считая Гэвина, который позвонил однажды вечером, чтобы похвастаться своей годовой премией. Колетт словно перестала существовать.
Но после той жуткой ночи в конце августа она не могла больше обманывать себя, будто работа на Эл — следующий этап ее карьеры. Какую вообще должность она занимает? На следующий день она, Колетт, усадила подругу для разговора и сказала, Эл, ты должна быть честна со мной.
— Я все понимаю, Кол, я и сама об этом думала, — сказала Эл. — Тебя мне сам Бог послал, не знаю, как я раньше справлялась. Никогда не думала, что смогу уговорить кого-нибудь переехать ко мне, а ты же видишь, в такие тяжелые моменты я нуждаюсь в круглосуточной заботе. — Всего за полчаса до этого Эл вырвало прозрачной слизью, зловонный пот снова покрыл пленкой ее лицо. — Думаю, нам надо обговорить новые условия, как насчет доли прибыли?
Колетт покраснела до корней волос.
— Я не имела в виду деньги, — сказала она. — Я не имела в виду, что ты нечестна со мной в этом отношении. Я — спасибо, Эл, в смысле, хорошо быть нужной. Я знаю, что в финансовом плане ты не обманываешь меня. Я говорила не об этом. Я к тому клоню, что, по-моему, ты рассказала мне о своей жизни далеко не все. Да, о Моррисе я знаю. Теперь знаю, но, когда я нанималась на службу, ты умолчала, что мне придется работать с призрачным карликом-сквернословом, это стало для меня неожиданностью. И, знаешь, хватит с меня скверных сюрпризов. Ты же понимаешь, о чем я? Я знаю, у тебя благие намерения. Ты щадишь мои чувства. Как щадишь чувства клиентов. Но, Эл, я же не клиентка. Я твой друг. Я твой партнер.
— Хочешь спросить, как я это делаю? — сказала Элисон.
— Да, вот именно. Именно это я и хочу спросить.
Колетт приготовила ей имбирный чай, и Эл заговорила о вероломстве мертвых, об их фрагментарной, проникающей природе, о том, как они дематериализуются, оставляя на память кусочки себя, или запутываются у тебя во внутренностях. Она рассказала о своем остром слухе и голосах, которые слышала в стене. О склонности мертвых привирать и фантазировать. Об их эгоизме и ограниченности. И просто общей бестолковости.
Колетт не была удовлетворена. Она потерла глаза, почесала лоб. Она замерла и уставилась на Элисон, когда увидела, что та сочувственно ей улыбается.
— Что? Почему ты улыбаешься?
— Моя подруга Кара сказала бы, что ты открываешь третий глаз.
Колетт ткнула пальцем себе между бровей.
— Тут нет глаза. Только кость.
— А за ней мозг, надеюсь.
— Не то чтобы я тебе не верила, — сердито заговорила Колетт. — Я верю. Мне приходится верить в то, что ты делаешь, потому что я вижу это своими глазами, вижу и слышу тебя, но как могу я верить, если это противоречит законам природы?