Чтение онлайн

– Вот, привела, Матушка, – осипло сказала Марья, бухнулась на колени и увлекла Анну вслед за собой. Поползла на четвереньках и прильнула к мохнатым ногам. Анна несмело вытянула дрожащие руки. Под удивительно нежной, шелковой шерстью пульсировали жесткие мышцы. Пальцы кололи невидимые острые искорки. Мужское естество, толстое, длиной чуть не в локоть, висело свободно и вызывающе. По ногам Матери прошла едва заметная дрожь, мускулы напряглись, напоминая клубки спутанных змей.

Когтистые лапы опустились Анне на плечи, сжали и подняли на ноги. У Анны перед глазами оказалась самая красивая грудь, что она видела за всю свою жизнь. Затрещала ночная рубаха, и Анна осталась голой, впервые не чувствуя ни вины, ни стыда за свою наготу. Мать подцепила

когтем подбородок и вздернула Анне голову. С прекрасного лика то ли ангела, то ли демона смотрели бездонные глаза, излучая заботу, нежность и доброту. Взгляд приковывал к месту, лишая воли и разума. Мать издала глухое горловое ворчание и поцеловала Анну. Ноги подкосились, голову затуманил пряный дурман. Губы Матери, необычайно мягкие и теплые, пробовали Анну на вкус. Длинный гибкий язык скользнул Анне в горло. Мать отстранилась и рывком притянула Анну к себе, вложив ей в рот набухший сосок. Молоко Матери было густым, словно мед, и таким же сладким, с ароматами полыни и перебродившего яблока. Анна пила сначала из одной груди, потом из другой, помогая руками и языком, и никак не могла утолить эту дикую жажду.

Мать заворчала и, подхватив Анну, опустилась на пол. Старая подгнившая солома казалась мягче барской перины. Мать снова поцеловала Анну, требовательно и глубоко, и начала опускаться ниже, облизывая шею, грудь и соски. Анна выгнулась и напряглась, почувствовав, как истекающий слюной длинный язык скользнул в ее влажное набухшее лоно. Время застыло, и Анна купалась в неге, словно сбылись мечты о полете там, в облаках. Анна парила в разлившемся море удовольствия и, когда Мать вошла в нее, подалась навстречу, сбрасывая груз накопившихся несчастий и бед. Анна любила, и ее любили, и это было сейчас главнее всего.

Желонка выплыла из сырой пелены скопищем растрепанных соломенных крыш и плакучими березами, уронившими ветви в разбухшую грязь. Бучила соскочил с тарантаса на околице мертвой деревни и чуть ли не по колено провалился в жадно чавкнувшее бурое месиво. Сучий дождь, секущий с ночи без продыха, чуть поутих, и Рух сдул с кончика носа надоевшую каплю. Проклятая вода потоками стекала по шляпе, норовя перелиться за шиворот. Со стороны близкого перелеска тянуло грибницей и перегноем. Бучила мельком глянул на небо, сплошь затянутое пеленой раздувшихся от влаги серо-дымчатых туч. Хорошая погодка, мать ее так, всегда бы такую. Отсутствие солнца успокаивало, настраивая на очередной приятный денек.

– Приехали. – Никанор выбрался из тарантаса и поплотнее запахнул накидку из старой рогожи, пропитанной воском и жиром. – Ой и льет.

– Дождичек Богом ниспослан, – наставительно сказал Рух и прокричал во весь голос: – Эй, есть кто живой?!

Избы молча хохлились под дождем, напоминая позабытые и сгнившие копны, в окнах и распахнутых дверях плескалась темная хмарь.

– Не орал бы. – Никанор опасливо огляделся. – Мужики сказали, заложные тут.

– Это те богобоязненные мужики, которые воруют у мертвецов? – уточнил Рух. – Не удивлюсь, если сами про заложных придумали, отпугивать таких же воров.

– Может и так. – Никанор взвесил дубину.

– Чего гадать, пошли поглядим: держись впереди, отвлекай всякую мразь на себя. – Рух выволок сапоги из грязи, вылез на обочину и направился к крайнему дому, от времени осевшему в землю по окна. Позади, решив не геройствовать, захлюпал по жиже отец Никанор. Бучила шумно принюхался, тянуло падалью.

Пол в сенях заскрипел, доски ощутимо пружинили, Бучила вошел в горницу и огляделся. Жилище покинули не особо давно, на полу и столе скопился тонкий слой пыли. В углу на чурбаке высилась горка немытой посуды, на лавке лежали порванная рубаха, иголка и нитки. Хозяйка оставила шитье и просто ушла. Ни беспорядка, ни крови, ничего. Хотя нет, кровь все же была: во всю боковину огромной печи грубо намалеван невиданный прежде знак – вытянутый вверх рогатый ромб.

– Красотища какая, – ахнул Бучила, мазнул пальцем багровый подтек

и попробовал на язык. Ага, точно кровища.

– Я такой уже видел, – тихо сказал Никанор, – у меня в селе, в опустевших домах.

– А мне с хера ли не показал?

– Откуда я знал? Думал, просто мазня.

– В сыскном деле каждая мелочь важна, дурная твоя голова, – вздохнул Рух, отправляясь осматривать избу. Странный знак настырно лез в глаза, привлекая внимание первобытной, внушающей страх красотой.

– Никого нет дома, – хмыкнул Бучила, на всякий случай заглянув на полати. Брошенные деревни встречались и раньше, всех не сочтешь. Болезни, разбойники, падальщики, голод и еще с десяток поганых причин. Жизнь крестьянская не сахар, каждый норовит укусить.

Никанор прошел к печке, загремел заслонкой.

– Оголодал, отче? – поддел Бучила.

– Вдруг в печке спрятался кто? – буркнул Никанор, вооружившись ухватом.

Умно, отметил про себя Рух. Прятаться в печке – первейшая из деревенских забав. Что ни случись – полезай в печь, авось пронесет. Лет десять назад в трех верстах от Нелюдово разбойники сожгли деревеньку, так потом из уцелевших печек только успевали ребятишек, живьем зажаренных, доставать. Мамки упрятали. И запах был такой вкусный, манящий, бррр, век бы его не видать. С тех пор Бучила к печам перестал подходить. Как отрезало.

– Горшок тут, – доложил Никанор и, поднатужившись, выпер на ухвате огромную посудину. – Тяжелый!

Снял крышку, заглянул в горшок и тут же отшатнулся, крестясь и округляя глаза.

– Ага, если щи месяцок в тепле подержать, там такое заводится, – мечтательно причмокнул Рух.

– Иди глянь. – Никанор отступил на пару шагов. Руки у попа заметно подрагивали. По избе распространялся мерзкий запах протухшей еды.

Рух удивленно вскинул бровь, подошел ближе и заглянул в горшок. В горле предательски запершило. Из загустевшего, заросшего зеленой плесенью бульона запавшими желтыми буркалами пялилась отрезанная человеческая голова. Кожа сгнила и облезла лохмотьями, оголяя череп и растягивая рот в жуткой ухмылке. Рыжеватые волосы сползли с макушки на висок и перепутались с реденькой бородой.

– Здрасьте, – кивнул Рух и поспешно прикрыл горшок крышкой. Вот оно, печное проклятие в действии. – Не, Никанор, ты как хочешь, а я это варево не буду хлебать.

– Как же это? Как же это? – Никанор тяжело свалился на лавку. – Человека в горшок…

– А чего мясу пропадать? Едой разбрасываться грешно, особенно в наше голодное время, – откликнулся Рух.

– Кто его?

– Да кто угодно, люди знаешь какие – в лицо улыбаются, а за спиной готовят вот такой вот горшок. Ты главное заметь – эти не совсем еще озверели: башку сварили, а жрать не стали, значит, совесть какая-никакая, а есть. Пошли, здесь делать больше нечего.

– А он? – Никанор покосился на горшок.

– Вылови ложкой да схорони.

– Давай ты.

– Ошалел, поп? – фыркнул Рух и вышел в сени.

Никанор выскочил следом, не рискуя остаться с чудо-супчиком наедине. Рух осторожно отворил двери на двор и поморщился. Падалью тянуло явно отсюда. В два крохотных оконца лился тусклый свет, размывая очертания низкого хлева, поилок и деревянных корыт. Гудели мухи, воняло совсем уже гадостно, хоть святых выноси. На полу костенел коровий труп с неестественно вывернутой башкой.

– Ну и запашок, – пробурчал за спиной Никанор.

– Ага, не ладаном пахнет, – согласился Бучила и подошел ближе. Почему-то казалось, что дохлая корова непременно задергается и замычит. Но нет, обошлось. Коровка продолжала пребывать у своего коровьего бога – спокойная, неподвижная, мирная и порядком изгрызенная. По виду животину растерзала стая волков, вспоров пузо и растащив внутренности от стены до стены. Жутко топорщились выломанные и разведенные в стороны ребра. Кто-то пытался добраться до самого сладкого. Рух обратил внимание на многочисленные рваные отметины на шее и опавших боках. В гниющих ранах кишели мелкие белые черви. От запаха слезились глаза.