Чтение онлайн

Неожиданно для самого себя Гесс пробормотал:

— Да. Да, конечно… я тоже.

Отец Доменико лежал без сна в кровати и смотрел на розовый потолок. Сегодня была та ночь, ради которой он сюда прибыл: Уэр провел три дня поста, очищения и молитвы — очевидно, представлявших собой богохульную пародию на известные образы Церкви, если не по содержанию, то, по крайней мере, по намерению, — и объявил, что готов действовать. По-видимому, он решил позволить Бэйнсу и двум его отвратительным подручным наблюдать за колдовством. Собирался ли он пригласить на церемонию и отца Доменико? Напрасный труд, конечно, но и большое облегчение для Уэра. На его месте отец Доменико, пожалуй, поступил бы именно так.

Но даже

здесь, вдали от места действия, воспользовавшись всеми известными ему способами защиты, отец Доменико ощущал гнетущее молчание, напоминавшее затишье перед бурей. Такое чувство всегда предшествовало общению с одной из Небесных Сил, но никогда оно не казалось столь зловещим и не сопровождалось предчувствием беды. Только достаточно ли заметной была разница — ощутил бы он ее, если бы не знал о готовящемся злодеянии? Нет, такие проблемы лучше оставить епископу Беркли и логикам-позитивистам. Отец Доменико знал, что готовится страшное сверхъестественное убийство, и не мог ничего поделать, только дрожал в своей постели.

Где-то в другом конце палаццо послышался тихий серебряный звон часов. Десять часов вечера. Четвертый час Сатурна в день Сатурна, час наиболее благоприятный — как писал даже безобидный, жалкий Петер де Абано — для проявления ненависти, вражды и раздора. А отцу Доменико Соглашение запрещало даже молиться о предотвращении злодеяния.

Часы — старинный прибор с двумя стрелками, стоявший за дверью, — пробили один раз и умолкли; и Уэр раздвинул парчовые шторы.

До сих пор Бэйнс чувствовал себя глупо в белом льняном одеянии, которое ему пришлось надеть по настоянию Уэра, но он оживился, увидев Джека Гинзберга и доктора Гесса в таких же балахонах. Что касается Уэра, в своей белой одежде Левита с красной шелковой вышивкой на груди, белой обуви и бумажной короне с единственной буквой Е, он казался забавным или ужасным, в зависимости от того, как рассматривать происходящее. Его пояс шириной в три дюйма был сделан из какой-то мохнатой шкуры и окраской напоминал льва. За поясом торчал завернутый в красное предмет, похожий на скипетр — Бейнс предположил, что это жезл силы, о котором он узнал от Гесса.

— А теперь вы должны облачиться, — почти прошептал Уэр. — Доктор Бэйнс, на письменном столе найдете три одеяния. Возьмите сначала одно, потом другое и затем третье. Передайте два доктору Гессу и мистеру Гинзбергу. Оставшееся наденьте сами.

Бэйнс взялся за кучу платья, в его руках оказался стихарь.

— Возьмитесь за полы ваших одежд и поднимите их над головой. При слове «аминь» опустите их. Итак: Антон, Аматер, Эмитес, Теодониэл, Понкор, Пагор, Анитор, силою этих святых ангелических имен я облачаюсь, о Царь Царей, в Одежду Силы, дабы я мог совершать, вплоть до пределов их власти, все дела, которые я хочу совершить с помощью Тебя, Идеоданиах, Памор, Плайор, Царь Царей, чьи царство и власть пребудут во веки веков. Аминь.

Одежды с шелестом опустились, и Уэр открыл дверь.

Комната едва освещалась желтоватым светом свечей и, на первый взгляд, ничем не напоминала ту, которую Гесс описывал Бэйнсу. Однако, когда глаза привыкли к темноте, Бэйнс постепенно увидел знакомые очертания предметов. Углы комнаты скрывались в темноте, и обстановка незначительно изменилась: только кафедра и подсвечники — теперь их стало четыре вместо двух — были отодвинуты от стен.

Но колеблющиеся тени и слабый тошнотворный запах совсем не соответствовали тому представлению о комнате, которое составил Бэйнс по рассказу Гесса. Центральное место занимал не какой-то предмет обстановки, а рисунок, начерченный на полу чем-то вроде извести для побелки: две большие концентрические окружности, а между ними бесчисленное множество слов, написанных, насколько Бэйнс мог судить, еврейскими, греческими, этрусскими или даже вовсе не человеческими буквами. Кое-что было написано и по-латыни — очевидно, какие-то имена, незнакомые Бэйнсу; а за пределами внешней черты были выписаны астрологические знаки в зодиакальном порядке, только Сатурн оказался на севере.

В самом центре рисунка находился

квадрат со стороной в два фута; у каждого угла располагались стилизованные кресты, мало похожие на христианские; снаружи от крестов — четыре шестиконечные звезды, касающиеся внутреннего круга. В центре каждой из звезд на востоке, западе и юге стояла греческая буква «тау», вероятно, также и на севере, но центр гексаграммы как раз напротив знака Сатурна скрывала некая темная пушистая масса.

Вне кругов в соответствии с основными направлениями компаса располагались четыре пентаграммы с надписями на лучах: ТЕ TRA JRMM MA TON, а в центрах пентаграмм стояли свечи. В трех футах от круга к северу был нарисован другой круг в треугольнике, весь исписанный внутри и снаружи. Бэйнс разглядел лишь буквы N1 СН EL в углах треугольника.

— Займите места, — прошептал Уэр, указывая на круг.

Он прошел к длинному столу, о котором говорил Гесс, и скрылся во мраке. Как было условлено, Бэйнс вступил в круг и встал в центре западной звезды, затем Гесс занял восточную и, наконец, Гинзберг нехотя побрел к южной. Пушистая масса на северной звезде беспокойно пошевелилась и вздохнула, заставив подскочить Джека Гинзберга. Бэйнс присмотрелся: возможно, это был всего лишь кот, что вполне соответствует традициям, но при такой освещенности он выглядел скорее как барсук. Во всяком случае, какое-то безобразно жирное существо.

Уэр появился снова с мечом в руке. Он вступил в круг, очертил его концом меча и прошел к центральному квадрату, где положил меч у носков своих туфель; затем достал из-за пояса жезл и снял с него красную шелковую ткань, повесив ее себе на плечо.

— С этого момента, — сказал он обычным голосом, — никто не должен двигаться.

Откуда-то из одежд он извлек небольшой тигель и поставил на жаровню возле своих ног перед лежащим мечом. Из тигеля поднялся маленький огонек голубого пламени. У эр бросил в него благовония и произнес:

— Голокауст, Голокауст, Голокауст [12] .

Пламя слегка поднялось.

— Мы вызываем Мархозиаса, великого магистра Нисходящей Иерархии, — продолжал Уэр обычным голосом. — До своего падения он принадлежал к ангельскому чину Властей и через двенадцать столетий собирается возвратиться к Семи Престолам. Его добродетель в том, что он дает истинные ответы. Не двигайтесь!

Резким движением Уэр поднес конец жезла к пламени, и тотчас же послышалось протяжное скорбное завывание. Перекрикивая звериные вопли, Уэр крикнул:

— Я заклинаю тебя, великий Мархозиас, посланец Императора Люцифера и его возлюбленного сына Люцефуге Рофокале властью договора, который я заключил с тобой, и именами Адонай, Элгоим, Тагла, Матон, Альмузин, Ариос, Питона, Маготс, Сильфе, Табонс, Саламандре, Гномус, Терре, Целиус, Годенс, Аква, а также целого сонма высших существ, которые должны побудить тебя явиться помимо твоей воли, venite, venite [13] субмиритиллор Мархозиас.

Шум усилился, и из тигля начал выходить зеленый дым. В комнате запахло так, словно кто-то зажег оленьи рога или рыбьи пузыри. Но другого ответа не последовало. Уэр с бледным перекошенным лицом хрипло прокричал сквозь шум:

— Я заклинаю тебя, Мархозиас, силой договора и именами, явись немедленно! — Он снова опустил конец жезла в огонь. Комната огласилась чуткими воплями, но видение все еще не являлось.

— Теперь я заклинаю тебя, Люцифуге Рофокале, и повелеваю тебе как посланцу Царя и Императора Царей: приведи ко мне Мархозиаса, заставь его покинуть свое убежище, где бы оно ни находилось. И предостерегаю тебя…

Жезл снова погрузился в пламя. В тот же миг палаццо покачнулось, словно под ним содрогнулась земля.