Черная линия
Шрифт:
Вот почему, в то время, когда он собирался просто развлечься, вытянув какие-нибудь признания из Элизабет, он испытал потрясение при виде ее фотографии.
К этому он был не готов, совершенно не готов.
Не только лицо, все в облике Элизабет стало для него откровением.
Под черными локонами — тонкие, заостренные черты, высокие скулы, густые брови. В то же время от этого лица, особенно в нижней его части, исходила какая-то мягкость, нежность. И самое важное, — рот с четко очерченными светлыми губами свидетельствовал о жизнерадостной, почти веселой чувственности.
Но первым, что притягивало
«Пораженный» — вот именно, пораженный.
Рана открывалась все шире. Желание, уже болезненное. Призыв, тревога… Если бы Жак столкнулся с этой «прохожей» на пляже Кох-Сурин или среди развалин Ангкора, он сразу выбрал бы ее. Он никогда не позволил бы ей превратиться в одну из «разбившихся надежд ушедшего дня». И она стала бы самой прекрасной его добычей. Она, только она, перечеркнула бы всех, кого он отбирал до сих пор.
Это лицо меняло все.
В этот момент Жак решил разыграть карту признаний.
И пойти еще дальше.
В очереди началась толкотня.
Люди стали метаться, раздались крики. Реверди отвлекся от своих мыслей. Его пронзила уверенность: вот она, удача, которую он ждал. Он растолкал толпу и увидел человека, бившегося в судорогах на асфальте. На губах пузырилась кровавая пена. Глаза закатились. «Эпилепсия», — подумал Жак. Еще немного, и этот тип откусит себе язык.
«Расступитесь!» — закричал он по-малайски. Сорвал с себя футболку, скомкал и подсунул под голову человеку, извивавшемуся на полу. Потом выхватил ложку, которую постоянно носил с собой, и просунул в рот больному. Это удалось не с первой попытки. Раздвинуть челюсти. Нашарить язык. Прижать его, отведя от нёба. Риск удушья миновал.
После этого он отклонился в сторону, чтобы на него не попала блевотина. Все, он вне опасности. Приступ пройдет. Теперь он узнал эпилептика: индонезиец, убийца женщин; его прозвали «Купорос», потому что он плескал своим жертвам в лицо кислоту.
— Что тут происходит?
Жак повернулся на голос. В толпе показалось лицо, наполовину закрытое зеленой медицинской маской. Он посторонился. Врач выслушал индонезийца, который уже успокаивался. При этом он повторил жесты Реверди, пощупал затылок, горло.
Затем врач спустил маску с лица. Видавший виды тюремный врач, индус по фамилии Гупта. Он спросил у собравшихся:
— Кто это сделал?
Реверди выступил вперед и ответил по-малайски:
— Я. Ему надо ввести валиум.
Врач нахмурился. Это был пожилой человек с лицом цвета пчелиного воска, волосы прилипли у него ко лбу, словно он только что снял шлем для игры в поло. Он перешел на английский:
— Ты врач?
— Нет. Я работал спасателем.
Гупта бросил взгляд на индонезийца — того рвало. Во рту у него по-прежнему поблескивала ложка,
этакая улика.— Ты откуда? Европа?
— Франция.
— А здесь за что?
— Ну, вы единственный, кто этого не знает. Убийство.
Доктор покачал головой, как будто только сейчас вспомнил об «особом заключенном». Прибежали два санитара, положили Купороса на носилки. Доктор поднялся, снова надел маску и сказал Жаку:
— Идем со мной.
Реверди хорошо знал медчасть: каждое утро, перед завтраком, он приходил сюда за лекарствами. Щитовой домик со стенами, покрытыми рейками из черного дерева. Внутри было три комнаты: большая палата с железными кроватями, в глубине — кабинет врача, а слева — помещение, где хранился «архив»: килограммы папок, пожелтевших от постоянной смены сухих и дождливых сезонов.
Вообще-то этот блок считался самым тихим в тюрьме. Только несколько калек стонали на койках, ожидая перевода в центральный госпиталь. Но сегодня здесь собралась огромная толпа: люди сгрудились между шатких стен, толкали друг друга локтями, метались, так что казалось, здание вот-вот рухнет в ту или иную сторону. Врачи, одетые как космонавты, оборудовали «смотровые кабинеты» вокруг каждой кровати, и там собирались неуверенные, перепуганные заключенные под охраной вооруженных надзирателей — впрочем, оружие не придавало им особого мужества. Казалось, все опасаются невидимого врага, способного напасть на них в любое мгновение, — атипичной пневмонии.
— Иди за мной, — выдохнул Гупта, не снимая маску.
Они прошли через толпу. Врач шел, как-то странно ссутулившись — полубродяга, полугорбун.
Реверди следовал за ним, возвышаясь над толпой на целую голову. Он слышал, как один из врачей ругался по поводу невидимых вен какого-то наркомана. Другой орал, потому что ему в лицо ударила струя крови.
Судя по всему, медицинский осмотр сводился к групповому сбору крови на анализ. Кровь текла потоками. Во флаконах, в трубках, в венах. Заполненные батареи пробирок, помеченных этикетками, уносили в подставках с дырочками. Реверди почувствовал тошноту. Он не мог вынести вида этой крови — прямой противоположности тому, что он искал. Крови мужчин. Нечистой крови.
Гупта открыл раздвижную дверь. Реверди с облегчением зашел в тихий кабинет. Массивный дубовый письменный стол, куча медицинских карт, деревянный ростомер, весы, офтальмологическая таблица с буквами разной величины. Настоящая сельская больница.
Врач снял груду папок со стула, стоящего перед письменным столом:
— Садись.
Сам он тоже уселся и снова спустил маску. На темном лице читались усталость и плохое настроение. Жаку на ум пришел изношенный малярный валик, на котором оставили свой след самые разные краски.
— Ну, так за что именно ты тут сидишь?
— Ни за что.
Гупта вздохнул:
— Повезло мне — живу в мире невиновных.
— Я не сказал, что невиновен.
Старик внимательно посмотрел на него. Потом спросил:
— А в чем тебя обвиняют?
— В убийстве женщины. Европейки. В Папане. Жак Реверди: вы никогда не слышали этого имени?
— У меня память совсем никуда, — вздохнул врач. — Здесь это скорее преимущество. Впрочем, то, что ты совершил за этими стенами, меня не касается.