Через три океана
Шрифт:
"Урал" остался с нами "для более почетного назначения", как будто бы выразился Рожественский. На нем очень сильный беспроволочный телеграф. Эскадра наша будет состоять из 38 вымпелов; небоевые суда "Урал", "Алмаз" и четыре транспорта: "Корея", "Иртыш", "Камчатка" и "Анадырь", к сожалению, идут с нами. [50] Но лучше не подсчитывать наших сил. Это наводит на очень и очень грустные мысли. Все эти молодые силы, эти миллионы осуждены на гибель. Не сегодня, так завтра. [51] Мы уже рассчитали: бой будет четырнадцатого в субботу. Рожественский, как старый моряк, не захочет драться в пятницу, да еще тринадцатого числа. С этим суеверием, ведь, тоже принято считаться. Не знаю, как мы будем вести себя в бою, но думаю, что хорошо. Аврорцы уже выдержали одно огненное крещение (в Гулле).
50
Решение оставить при эскадре транспорты практически всеми исследователями Цусимского
51
На самом деле соотношение сил после присоединения отряда Н. И. Небогатова не выглядело столь безнадежно для русской эскадры и позволяло надеяться если не на победу, то, по крайней мере, на успех прорыва во Владивосток ценой приемлемых потерь. Количество броненосных кораблей в составе главных сил было одинаково - по 12 ед. При этом действительно устаревшими можно было считать только два корабля: "Император Николай I" и "Адмирал Нахимов". 2-я Тихоокеанская эскадра превосходила Соединенный флот в количестве орудий крупного калибра (254-305 мм) более чем вдвое (41:17), уступая 8:30 в промежуточном (203-229 мм) и 80:162 в среднем (120-152 мм) калибрах. Броненосцы типа "Бородино", составлявшие ядро главных сил русской эскадры, имели лучшую защиту корпуса по ватерлинии и артиллерии среднего и малого калибров, чем любой из кораблей противника. Ощутимое превосходство японцев в легких силах (по количеству крейсеров и миноносцев) не могло иметь решающего значения в дневном бою главных сил; большинство японских крейсеров уступало, по боевым качествам по крайней мере, "Олегу" и "Авроре".
Большими преимуществами японцев было наличие боевого опыта и разветвленная и хорошо оборудованная система базирования, но в любом случае исход боя зависел от выучки экипажей и искусства флагманов. Простой "подсчет сил" не мог в данном случае дать оснований для подобной обреченности.
Бедные мои соплаватели начинают идти на уступки: кто раньше соглашался, "ну так и быть", пожертвовать в бою одним-двумя пальцами левой руки, тот теперь рад потерять всю руку или ногу, лишь бы только выйти живым. Один спрашивает меня: "А можно ли две искусственных ноги приделать?" Тем не менее, большинство ходит прямо с праздничными лицами, именинниками, не будучи в состоянии удержать радостной улыбки на лице. Завтра бой, а там, скоро после нашего долгого странствования, Владивосток, письма, газеты, новости - Бог мой! Да, надо много пережить, чтобы дойти до того, чтобы радоваться при таких обстоятельствах. Мичман Т., у которого во Владивостоке живут отец, брат, сестры, масса знакомых, обещает нам самое широкое гостеприимство.
12 мая. В девять часов утра взят курс NO 70°, ведущий в восточный Корейский пролив (иначе пролив Крузенштерна). С утра очень пасмурно, мгла, моросит дождь, холодно. Раздувшийся за ночь SO срывает с гребней волн серую водяную пыль и несет ее понизу. Совсем, родная Балтика. Силуэты судов пропадают в тумане. Жалко глядеть на броненосцы береговой обороны (3-й эскадры): они зарываются носом по самые башни, и с последних каскадами хлещет вода. Увидев на миноносце "Бодром", идущем по траверзу "Авроры", команду в белом, я сделал семафор: "Беспокоюсь о здоровье вашей команды". Против такой погодки, однако, никто ничего не имеет. Если она продолжится еще несколько дней, то мы пройдем во Владивосток незамеченными в 20 кабельтовых, под самым носом у японцев. К шести часам вечера стало тише. Горизонт прояснился, стена тумана осталась позади. К рассвету крейсерам приказано иметь пары на 15 узлов ходу. Что собирается сделать с нами завтра адмирал?
Глава XXXV.
Накануне Цусимы
13 мая. Сейчас мы находимся на траверзе острова Квельпарт, милях в 150 от Цусимы. Всю ночь ползли 5-узловым ходом; что-то не больно спешит наш адмирал.
Утром на "Авроре" было молебен. Часов в девять был поднят сигнал: "Эволюции". Эволюции? Под самым носом неприятеля? Не поздно ли? Действительно, командующий эскадрой не торопится. Создается впечатление, точно мы нарочно задерживаемся, стараемся оттянуть время. Ведь к Цусимскому проливу мы могли бы подойти двумя днями раньше, если бы не убили время на поворот к Шанхаю, не ползли бы черепашьим ходом, не занимались теперь, точно спохватившись, этими запоздалыми эволюциями. Наверное, адмирал это делает неспроста. Не ждет ли он выхода владивостокских крейсеров? Не хочет же он в самом деле подогнать наш бой непременно к 14 мая?! Судовые стратеги теряются в догадках. [52]
52
Опасаясь ночных минных атак, З. П. Рожественский стремился форсировать Корейский пролив в светлое время суток и назначил проход самой узкой его части на полдень 14 мая. Что касается возможного выхода владивостокских крейсеров, в это время рассчитывать на них уже не приходилось. После подрыва "Громобоя" на мине 11 мая 1905 г. во Владивостоке остался единственный боеспособный крейсер - "Россия".
Я поднялся на мостик в самый разгар маневров: суда выстраивались во фронт, делали повороты на различное число румбов. В море дул свежий ветер от зюйд-веста. Выглянувшее солнышко было не в силах рассеять довольно густую мглу, вследствие чего очертания броненосцев по временам казались весьма неясными. Часов около десяти аврорские сигнальщики заметили в стороне, слева по траверзу, белый коммерческий пароход, расходившийся с нами [контр] курсом. В этой мгле не так-то легко было разглядеть его смутные контуры,
а тем более определить национальность. Благодаря нашей черной окраске, мы, без сомнения, казались ему гораздо более видимыми. "Аврора" тотчас же просемафорила своему флагману на "Олег". Как после оказалось, этот пароход видели и другие суда. Никаких распоряжений, однако, насчет его задержания с "Суворова" не последовало, и эскадра продолжала мирно заниматься своими маневрами, к слову сказать, не очень-то удачными. В 12 ч, по окончании маневров, мы собрались в кают-компании за столом. Вошел командир:– Господа, а пароход-то был японский разведчик. Вот и его депеши. Глядите!
Доска пошла по рукам... Всеми овладело радостное оживление: мы открыты, следовательно, сегодня ночью будут первые минные атаки, а завтра в проливе эскадренный бой. Без боя пролива нам не пройти.
Мне очень понравилось настроение аврорцев: радостное, спокойное настроение. Излишних иллюзий, правда, ни у кого не было, да и не могло быть, но не было и трусливых опасений. Зная нашу лихую молодежь, я ничего иного и не ожидал от нее. Так вот она, долгожданная развязка! Наконец-то! [53]
53
На самом деле в этот момент 2-я Тихоокеанская эскадра еще не была обнаружена противником. Это произошло только следующей ночью.
Не в ожидании ли этого момента мы восемь с половиной месяцев трепались, выворачивались чуть не по всем океанам земного шара, голодали, холодали, поджаривались под экватором, болели и тысячи других невзгод сносили безропотно. Ведь момент этот - момент расплаты за многое: за Артур, за наши дорогие погибшие суда, за наши постоянные неудачи в Манчжурии - за все. Так как же не радоваться?
Мы пригласили командира. Было поставлено шампанское (по одному бокалу), и коротенький тост Евгения Романовича за наш успех был подхвачен громовым "ура". Принесли семафор с "Суворова": "Неприятельские разведчики видят наш дым, много переговариваются меж собой". В половине третьего по сигналу с броненосца "Суворов": "Маневры! Неприятель впереди!" - начались снова эволюции, продолжавшиеся два часа. Вышли они очень нестройными, особенно у отряда Небогатова. И немудрено. Это наши первые совместные маневры с ним.
В 4 ч 30 мин сигнал с "Суворова": "Приготовиться к бою". В 4 ч 45 мин: "Завтра с подъемом флага поднять стеньговые флаги". В пять часов: "Во время боя у аппаратов иметь лучших телеграфистов и рассыльных". В шесть часов: "Завтра с рассветом иметь пары для полного хода". По окончании эволюции суда выстроились и продолжали идти в трех кильватерных колоннах: правая - отряды Рожественского и Фелькерзама, левая - Небогатова и Энквиста, средняя четыре транспорта. Впереди - разведочный отряд. На правом траверзе "Суворова" - "Жемчуг", на левом траверзе "Николая I" - "Изумруд". В замке эскадры - крейсер "Дмитрий Донской", на высоте которого по обе стороны шли госпитальные суда "Кострома" и "Орел". Роль нашего крейсера в предстоящем бою - действовать соединенно со своим флагманским судном "Олег" (контр-адмирал О. А. Энквист). На последней стоянке было решено, что охрана транспортов в бою будет поручена разведочному отряду ("Светлана", "Алмаз", "Урал"), а крейсерский отряд ("Олег", "Аврора", "Дмитрий Донской" и "Владимир Мономах") должен будет действовать самостоятельно, помогая главным силам и во время боя, по возможности, держась с противоположной неприятелю стороны наших броненосцев. Крейсера 2 ранга "Жемчуг" и "Изумруд" к крейсерскому отряду не принадлежали и имели свое особое назначение при броненосцах. Но затем охрана транспортов была найдена недостаточной, и из отряда адмирала Энквиста были выделены крейсера "Дмитрий Донской" и "Владимир Мономах". Таким образом, в распоряжении адмирала Энквиста как командующего крейсерами для самостоятельных действий осталось только два крейсера - "Олег" и "Аврора".
* * *
После багрового заката солнца, предвещавшего свежую погоду на другой день, суда спустили флаг, открыли отличительные огни, на этот раз неполные, только внутренние, обращенные друг к другу. Как и в предыдущие дни в палубах царила тьма: кое-где тускло светили пиронафтовые фонари, пущенные в полсвета, или густо закрашенные в синий цвет электрические лампочки. Время от времени проходили с потайными ручными фонариками офицеры. Какая-то необычайная торжественная тишина спустилась и овладела всем крейсером. Все замерло.
В восемь часов как всегда раздался глухой рокот барабанов, бивших сбор на молитву, раскатился дробью, отдался эхом в нижних палубах и замер вдали. Среди мертвой тишины отчетливо послышались слова молитвы, произносимой священником. Я вышел на верхнюю палубу. И здесь царило такое же торжественное и вместе с тем грозное молчание. У заряженных орудий прилегли комендоры. Сигнальщики напряженно вглядывались в ночную тьму. Глухо стучали удары винта. Эскадра бесшумно рассекала воды, стремясь вперед к своему неизвестному будущему, уже заранее предопределенному роком.
В телеграфной рубке все время продолжал стучать аппарат, и на длинной бумажной ленте выползали один за другим загадочные знаки японских шифрованных телеграмм. Теперь звучало одно: "ре-ре-ре-ре". Очевидно, вызывали какое-то судно. Я тоже пристально вглядывался в эту черную бархатную пелену, окутывавшую крейсер. Различить что-либо было невозможно. Даже наших миноносцев, идущих справа на траверзе "Авроры", и тех не было видно. Слева по временам, казалось, мелькали искорки, точно вылетавшие из труб - это фосфоресцировала вода. Среди этой тьмы, благоприятной для нас, а еще более - для неприятельских миноносцев, досадными елками горели госпитальные суда "Орел" и "Кострома", идущие сзади чуть-чуть поодаль, расцветившиеся полными огнями, со своим знаком Красного Креста на гафеле, с освещенным спардеком, словом, совсем плавучие дворцы.