Человек-невидимка
Шрифт:
Вскоре он появился снова, всё ещё что-то бормоча. Он открыл дверь, но, прежде чем я успел войти, захлопнул её перед моим носом.
Я решил осмотреть дом и потратил на это некоторое время, стараясь двигаться как можно тише. Дом был совсем ветхий, до того сырой, что обои отстали от стен, и полный крыс. Почти все дверные ручки поворачивались очень туго, и я боялся их трогать. Некоторые комнаты были совсем без мебели, а другие завалены театральным хламом, купленным, если судить по его внешнему виду, из вторых рук. В комнате рядом со спальней я нашёл ворох старого платья. Я стал нетерпеливо рыться в нём и, увлёкшись, забыл о тонком слухе хозяина. Я услышал крадущиеся шаги и поднял голову как раз вовремя: хозяин появился на пороге со старым револьвером в руке и уставился на развороченную кучу платья. Я стоял не шевелясь всё время, пока
Вскоре он несколько успокоился. «Крысы», – сказал он вполголоса, приложив палец к губам. Он явно был несколько испуган. Я бесшумно вышел из комнаты, но при этом скрипнула половица. Тогда этот дьявол стал ходить по всему дому с револьвером наготове, запирая подряд все двери и пряча ключи в карман. Сообразив, что он задумал, я пришёл в такую ярость, что чуть было не упустил удобный случай. Я теперь точно знал, что он один во всём доме. Поэтому я без всяких церемоний хватил его по голове.
– Хватили по голове?! – воскликнул Кемп.
– Да, оглушил его, когда он шёл вниз. Ударил стулом, который стоял на площадке лестницы. Он покатился вниз, как мешок со старой обувью.
– Но позвольте, простая гуманность…
– Простая гуманность годится для обыкновенных людей. Вы поймите, Кемп, мне во что бы то ни стало нужно было выбраться из этого дома одетым и так, чтобы он меня не видел. Другого способа я не мог придумать. Потом я заткнул ему рот камзолом эпохи Людовика Четырнадцатого и завязал его в простыню.
– Завязали в простыню?
– Сделал из него нечто вроде узла. Хорошее средство, чтобы напугать этого идиота и лишить его возможности кричать и двигаться, а выбраться из этого узла было не так-то просто. Дорогой Кемп, нечего сидеть и глазеть на меня как на убийцу. У него ведь был револьвер. А если бы он увидел меня, то мог бы описать мою наружность…
– Но всё же, – сказал Кемп, – в Англии, в наше время… И ведь человек этот был у себя дома, а вы… вы совершали грабёж!
– Грабёж? Чёрт знает что такое! Вы ещё, пожалуй, назовёте меня вором. Надеюсь, Кемп, вы не настолько глупы, чтобы плясать под старую дудку. Неужели вы не можете понять, каково мне было?
– Могу. Но каково было ему! – сказал Кемп.
Невидимка быстро вскочил.
– Что вы сказали? – спросил он.
Лицо Кемпа приняло суровое выражение. Он хотел было заговорить, но удержался.
– Впрочем, – сказал он, вдруг меняя тон, – пожалуй, ничего другого вам не оставалось. Ваше положение было безвыходное. А всё же…
– Конечно, я был в безвыходном положении, в ужасном положении. Да и горбун довёл меня до бешенства: гонялся за мной по всему дому, угрожал своим дурацким револьвером, отпирал и запирал двери… Это было невыносимо! Вы ведь не вините меня, правда? Не вините?
– Я никогда никого не виню, – ответил Кемп. – Это совершенно вышло из моды! Ну а что вы сделали потом?
– Я был голоден. Внизу я нашёл каравай хлеба и немного прогорклого сыра, этого было достаточно, чтобы утолить голод. Потом я выпил немного коньяку с водой и прошёл мимо завязанного в простыню горбуна – он лежал не шевелясь – в комнату со старым платьем. Окно этой комнаты, завешенное грязной кружевной занавеской, выходило на улицу. Я осторожно выглянул. День был яркий, ослепительно-яркий по сравнению с сумраком угрюмого дома, в котором я находился. Улица была очень оживлённа: тележки с фруктами, пролётки, ломовик с кучей ящиков, повозка рыботорговца. У меня зарябило в глазах, и я вернулся к полутёмным полкам. Возбуждение моё улеглось, я трезво оценил положение. В комнате стоял слабый запах бензина, употреблявшегося, очевидно, для чистки платья.
Я начал тщательно осматривать
комнату за комнатой. Очевидно, горбун уже давно жил в этом доме один. Любопытная личность… Всё, что только могло мне пригодиться, я собрал в комнату, где лежали костюмы, потом стал тщательно отбирать. Я нашёл саквояж, который мог оказаться мне очень полезным, пудру, румяна и липкий пластырь.Сначала я хотел было накрасить и напудрить лицо, чтобы сделать его видимым, но тут же сообразил, что в этом есть большое неудобство: для того чтобы снова исчезнуть, мне понадобился бы скипидар и некоторые другие средства, не говоря уж о том, что это отняло бы много времени. Наконец я выбрал маску, слегка карикатурную, но не более, чем многие человеческие лица, тёмные очки, бакенбарды с проседью и парик. Белья я не нашёл, но его можно было приобрести впоследствии, а пока что я закутался в миткалевый плащ и белый кашемировый шарф; носков не было, но башмаки горбуна пришлись почти впору. В кассе оказалось три соверена и на тридцать шиллингов серебра, а взломав шкаф, я нашёл восемь фунтов золотом. Снаряжённый таким образом, я снова мог выйти на белый свет.
Тут на меня напало сомнение: действительно ли моя наружность правдоподобна? Я внимательно осмотрел себя в маленьком зеркальце, поворачиваясь то так, то этак, проверяя, не упустил ли я чего-нибудь. Нет, как будто всё в порядке: фигура, конечно, гротескная, вроде театрального нищего, но общий вид сносный, бывают и такие люди. Немного успокоенный, я сошёл с зеркальцем в лавку, опустил занавески и снова осмотрел себя со всех сторон в трюмо.
Несколько минут я собирался с духом, наконец отпер дверь и вышел на улицу, предоставив маленькому горбуну собственными силами выбираться из простыни. Сначала я сворачивал за угол на каждом перекрёстке. Мой вид не привлекал ничьего внимания. Казалось, я перешагнул через последнее препятствие.
Он замолчал.
– А горбуна вы так и бросили на произвол судьбы? – спросил Кемп.
– Да, – сказал Невидимка. – Не знаю, что с ним сталось. Вероятно, он развязал простыню, вернее, разорвал её. Узлы были крепкие.
Он снова замолчал, поднялся и стал смотреть в окно.
– Ну а потом вы вышли на Стрэнд, и что же дальше?
– О, снова разочарование! Я думал, что мытарства мои кончились. Воображал, что теперь я могу безнаказанно делать всё, что вздумается, если только сохраню свою тайну. Так мне казалось. Я мог делать всё, что угодно, не считаясь с последствиями: стоило только скинуть платье, чтоб исчезнуть. Задержать меня никто не мог. Деньги можно брать где угодно. Я решил задать себе великолепный пир, поселиться в хорошей гостинице и обзавестись новым имуществом. Самоуверенность моя не знала границ, даже вспоминать неприятно, каким я был ослом. Я зашёл в ресторан, стал заказывать обед и вдруг сообразил, что, не открыв лица, не могу начать есть. Я заказал обед и вышел взбешённый, сказав официанту, что вернусь через десять минут. Не знаю, приходилось ли вам, Кемп, голодному как волк, испытывать такое разочарование.
– Такое – никогда, – сказал Кемп, – но я вполне себе это представляю.
– Я готов был убить их, этих кретинов. Наконец, совсем измученный голодом, я зашёл в другой ресторан и потребовал отдельную комнату. «Я изуродован, – сказал я. – Получил сильные ранения». Официанты смотрели на меня с любопытством, но расспрашивать, конечно, не смели, и я наконец пообедал. Сервировка оставляла желать лучшего, но я вполне насытился и, затянувшись сигарой, стал обдумывать, как быть дальше. На дворе начиналась вьюга.
Чем больше я думал, Кемп, тем яснее понимал, как беспомощен и нелеп невидимый человек в сыром и холодном климате, в огромном цивилизованном городе. До моего безумного опыта мне рисовались всевозможные преимущества. Теперь же я не видел ничего хорошего. Я перебрал в уме всё, чего может желать человек. Правда, невидимость позволяла многого достигнуть, но не позволяла мне пользоваться достигнутым. Честолюбие? Но что в высоком звании, если обладатель его принужден скрываться? Какой толк в любви женщины, если она окажется Далилой? Меня не интересуют ни политика, ни сомнительная популярность, ни филантропия, ни спорт. Что же мне оставалось? Чего ради я обратился в запелёнатую тайну, в закутанную и забинтованную пародию на человека?