Чеченская рапсодия
Шрифт:
Полковник Дарганов завершал объезд постов, выставленных вдоль левого берега Терека от въезда в станицу до выезда из нее. Эту обязанность он всегда исполнял сам, если из штаба казачьих войск в Моздоке приходила цидулка об усилении мер предосторожности. Она значила, что скоро солдаты начнут наводить деревянные переправы через горную реку, интенданты подтянут к ней обозы с продовольствием и с амуницией, а потом наступит черед стрелковым ротам переходить на правую сторону Терека и скорым маршем углубляться в горные теснины, эти цитадели неуловимых разбойников.
Станичному атаману, возглавлявшему сейчас небольшой отряд казаков, оставалось заглянуть на кордон, не так давно перешедший под начальство племяша Чигирьки,
Казаки выехали из леса, кони тряской рысью заспешили по лугу со сметанным в стожки пахучим сеном. За лугом темнела стена камыша с коричневыми махалками, полными созревших семян, за ней возвышалась деревянная вышка, на которой стоял наблюдатель. Уже можно было различить, как он перегнулся через перила и прокричал что-то вниз, наверное, предупреждал секретчиков о приближении начальства. В этот момент от одного из дальних стожков донесся сдавленный стон, заставивший казаков моментально натянуть поводья. Двое терцев из атаманского сопровождения взяли то место на прицел.
Дарган прислушался, по-животному потянул воздух тонкими ноздрями, пытаясь уловить запахи дыма и жареного мяса, которые часто исходили от абреков, но ничего подобного не обнаружил. Атаман уже хотел подъехать к копне поближе, чтобы разобраться в причине на месте, когда тишину разорвал заполошный женский вопль. Он хлестко резанул по ушным перепонкам казаков, заставив их дать шпоры коням и вихрем подлететь к придавленному жердинами стожку. От него уже отбегала женщина с задранным подолом и измазанными кровью ногами, испуганное лицо ее было перекошено гневом.
— Ту сэ кушри… — выбросила она из себя короткую фразу и повторила, глядя в середину копны: — Кушри…Кушри!
Дарган потянулся было сначала к пистолету, но затем пальцы его правой руки машинально обхватили рукоятку шашки. Он еще не понимал, что произошло с девушкой и кто тот человек, к которому она обращается, но память услужливо начала подсказывать ему, что кое в чем подобном он и сам когда-то был виноват.
Солнце закатилось за пушистое облако, по лугу побежали торопливые тени, усиливая картины прошлого. Меж тем молодая женщина вдруг скорчилась от боли и попыталась затолкать конец подола платья между ног, не переставая сыпать чужими проклятьями. Она по-прежнему не замечала остановившегося невдалеке от нее казачьего разъезда, видимо, находилась в полной прострации. Станичники недоуменно переглядывались, не торопясь приближаться к потерпевшей и не сводя глаз со стожка сена, сильно взлохмаченного сбоку.
— Сэ фашер контре… кушри… — продолжала бессвязно бормотать незнакомка, не зная, за что приниматься. — Жуир де… луттер контре… Ту сэ кушри! Напряжение возрастало, из углубления в копне до сих пор не доносилось ни единого звука, а это наталкивало служивых на мысли, что девушка или сама напоролась на что-то острое, или решила разыграть перед разъездом жуткий спектакль. Но к чему она его затеяла и какую выгоду искала, никто из казаков не мог себе представить. Да и как она очутилась вдали от станицы в тревожную для всех пору? Станичные скурехи никогда не выходили по одной за околицу, они знали, что за каждым их шагом с горных круч следят джигиты, готовые умыкнуть юных казачек и сделать их или женами, или пожизненными рабынями на своих скудных полях среди заоблачных скал.
Наконец Дарган
громко звякнул ножнами о стремена и кашлянул в кулак.— Милая, ты бы сначала развернулась к нам передом, — с нотами сожаления в голосе попросил он. — А потом мы хотели бы послушать, что с тобой приключилось.
Девушка вздрогнула и быстро обернулась, на ее удлиненном лице отразилась новая волна испуга. Дарган на мгновение замер в седле, затем непроизвольно сунулся вперед, стараясь получше рассмотреть незнакомку, укрытую копной растрепанных волос. В глазах у него заплясал блеск недоумения, а на скулах принялись перекатываться крепкие желваки. Молодая женщина тоже громко вскрикнула и прижала руки к груди, по ее внешнему виду можно было определить, что подобной встречи она тоже не ожидала.
— Никак французская мамзелька, — ошалело протянул один из верховых. — Похоже, Дарган, что это гостья с твоего подворья.
— А зачем она сюда притащилась? — с сомнением пожал плечами другой казак. — Дома, что ли, не сиделось?
— Тараска, а ну глянь под копну, — вступил в разговор третий. — Не видно ли там и француза? Они же вдвоем к нам в станицу прибыли.
Но шустрый малолетка, к которому обратился старослужащий, ничего сделать не успел, потому что из углубления в копне показался молодец в черкеске и при оружии. Он оправил на себе платье, сдвинул папаху на затылок и только после этого развернулся лицом к станичникам. Глаза патрульных округлились от удивления, они как по команде посмотрели на своего командира, который оторопел от увиденного больше всех остальных. Это был его младший сын Петрашка.
Сначала у Даргана скакнули вверх брови, затем сам собой раскрылся рот. Он одурело покрутил головой, снова воззрился на незнакомку, по-прежнему стоящую перед ним с задранным подолом платья и с потеками крови по ногам, перевел взгляд на молодца И вдруг одним разом сломал черты своего мужественного лица, превратив его в маску хищного зверя, увидевшего жертву. Правая рука полковника рванула из ножен клинок, а левая дернула на себя поводья, принудив кабардинца подняться на дыбы. Ему оставалось послать коня вперед, к появившемуся из стожка казаку, и пустить острое как бритва лезвие под его подбородок, чтобы подравнять без того прямые плечи.
И тут раздался громкий возглас провинившегося, в котором несмотря ни на что чувствовалось внутреннее спокойствие:
— Батяка, она сама пошла со мной! — Петрашка облизал вмиг пересохшие губы. — Француз для нее никто, а мы друг друга любим.
Но было уже поздно, атаманский жеребец, ведомый твердой рукой, взвился над стерней, на мгновение распластался над ней будто в полете и опустился в вершке от возмутителя спокойствия. Шашка со свистом описала полукруг, готовясь обрушиться на его голову, лезвие уже пересекло ту незримую черту, после которой можно было бы заказывать поминальную молитву. В этот момент молодец бросил свое гибкое тело под грудь скакуна, на котором сидел его отец, он изловчился схватиться за уздцы и с силой завернуть его морду вверх. Кабардинец взвизгнул, дробно заплясал на месте, припадая на все четыре ноги и выворачивая шею на бок. Полковничий клинок сделал в воздухе немыслимое сальто и опустился к стремени седока, едва не поранив лошадиную шкуру.
— Батяка, на мне вины нет, — оскалился казак на родного отца. В его темных глазах запылал огонь, говоривший о том, что терпения у парня может и не хватить. — Она отдалась мне по доброй воле. Я тоже люблю ее, по-настоящему.
— Прочь с дороги! — рычал атаман, уязвленное самолюбие которого требовало немедленных действий. — Зар-рублю паршивца! Честь рода Даргановых надумал опозорить!?
— Чести нашей семьи никто не затронул, — Петрашка продолжал выкручивать холку скакуну. — Я сказал тебе правду.