Чайковский в Петербурге
Шрифт:
Петр Ильич, уже увлеченный предстоящей работой, торопился уехать из Петербурга; здесь писать музыку ему никогда не удавалось. Необходимо было одиночество.
К отъезду Чайковского за границу, где в полном уединении он рассчитывал написать оперу, либретто первого действия было готово, либретто остальных действий Модест Ильич впоследствии высылал брату, как только заканчивал их.
14 января 1890 года Чайковский уезжал из Петербурга в Италию — во Флоренцию. Друзья и родные провожали Петра Ильича. Он был очень взволнован и весел. Амалия Васильевна Литке и Анна Петровна Мерклинг — его двоюродные сестры — приехали с букетами цветов, что придавало проводам особую торжественность.
Несмотря на то что эта самая «петербургская» из опер создавалась
О своей работе Чайковский тоже регулярно сообщал брату и друзьям. Трагический сюжет оперы захватил его: ему казалось, что он переживает, как он писал Глазунову, «очень загадочную стадию на пути к могиле. Что-то такое совершается внутри меня, для меня самого непонятное». Он жил жизнью своих героев: «Сегодня писал сцену, когда Герман к старухе приходит. Так было страшно, что я до сих пор еще под впечатлением ужаса». Он плакал, когда написал сцену смерти Германа, и объяснял это тем, что Герман был для него «настоящим, живым человеком», причем очень ему симпатичным.
Вместе с Чайковским во Флоренцию поехал слуга Модеста Ильича — Назар Литров: Петр Ильич не хотел отрывать своего слугу Алексея от его тяжело больной жены.
Простой русский человек, не слишком грамотный, Литров вел удивительный дневник, где каждый день записывал — что создал Петр Ильич, какое у него было настроение и т. д.
Вот некоторые отрывки из этого дневника:
«29 января.
Петр Ильич сегодня в хорошем расположении. Еще вчера начали другую картину, и, как вижу, идет хорошо… Каждый раз перед окончанием вхожу в комнату и говорю, что пора обедать или ужинать…
Петр Ильич, может, думают, что я от скуки вхожу… и делают вид ласковый и добродушный. Но нет, я ничуть покудова не скучаю.
…В 7 часов я вошел. Петр Ильич еще не кончили. Я сказал: «Пора кончать». Уже отозвались и сами еще продолжают делать крючки!.. «Сейчас», — говорят и еще сделали один крючок, рукой ударили по клапану рояля.
2 марта.
Во время мытья Петр Ильич рассказывал, как они кончили оперу. Петр Ильич за последнее время делятся со мной всем — положим и то, что, кроме меня, и не с кем.
«Ну, Назар, — обратились ко мне и начали рассказывать… как Герман покончил с собой. Петр Ильич говорили, что они плакали весь этот вечер, глаза их были в это время еще красны, они были сами совсем измучены… Я эти слезы люблю… Им жаль бедного Германа, и на что им было довольно грустно.
Когда Петр Ильич проиграли сочиненную им кончину Германа и тогда у них полились слезы, которые во время сочинения наполняли их душу…
Мне дорого пометить слезы Петра Ильича. Если, бог даст, так же хорошо Петр Ильич кончат и придется видеть и слышать на сцене эту оперу, то, наверное, по примеру Петра Ильича многие прольют слезы».
Так жили рядом гениальный композитор и его слуга — простой русский человек с тонкой и чуткой душой, понимающий, какое великое чудо творчества свершается на его глазах. Оба они были, по–видимому, очень довольны друг другом, а для Чайковского Литров был еще как бы частицей родины. «Я очень радуюсь, что он со мной, ибо, не будь его, гнездящееся во мне чувство печали грызло бы меня бесконечно больше», — писал композитор брату.
Вернулся Чайковский в Петербург уже летом, 27 июля. Опера была написана за неслыханно короткий срок — за 44 дня («Люблю работать к спеху, люблю, когда меня ждут, торопят», — писал и говорил он постоянно). Поселился на этот раз Петр Ильич у своего консерваторского друга Лароша, который жил на Адмиралтейской набережной, в доме № 10.
Настроение у него хорошее, Петербург ему нравится теперь все больше, он снова привыкает к нему.
Декорация
сцены первой постановки «Пиковой дамы».Через три дня после приезда он пишет:
«Какой Петербург, сравнительно с Москвой, музыкальный город! Я каждый день слушаю здесь музыку. Был в Аквариуме, в Петергофе, в Павловске; везде слушал хорошее исполнение хорошей музыки. Сегодня буду в Озерках и опять буду наслаждаться слушанием музыки. В Москве ничего подобного нет. Кроме этого летнего преимущества северной столицы меня еще восхищает в Петербурге чистота воздуха, сравнительно с Москвой, которая летом совершенно необитаема… и какая красавица Нева! Живу я здесь у моего приятеля Лароша, который занимает квартиру на Адмиралтейской набережной. Перед окнами Нева и вид бесподобный. Вообще, бывши прежде отчаянным москвичом, я с некоторых пор все больше и больше начинаю любить Петербург и изменять Москве».
В те летние дни всюду исполнялись произведения Чайковского: 6 мая в Павловске — увертюра «1812 год», 11 мая в Павловске же — «Ромео и Джульетта», 1 июня там же — фантазия «Буря», 6–го в «Аквариуме» — Первая сюита, 19 июня в Озерках — Вторая симфония, 3 июля там же — «Итальянское каприччио», 24 июля в Павловске— «Франческа да Римини», 7 сентября в Павловске — Четвертая симфония и т. д.
Когда-то консерваторский товарищ Петра Ильича — Аарош ярко описал внешность своего великого друга в шестидесятые годы. Теперь посмотрим, каким рисует Аарош Чайковского девяностых годов:
«Белый как лунь, с волосами, сильно поредевшими, с небольшой, тщательно остриженной бородою, одетый не только безукоризненно, но в неизменно свежий, как бы новый костюм, он походил на старика только цветом волос; во всем остальном производил впечатление бодрости, живости и энергии даже больших, чем в прежнее время. Из безвестного столоначальника департамента юстиции он успел сделаться всесветною знаменитостью, а знакомых у него, по–видимому, стало вдесятеро меньше. В 90–х годах мне опять, как тридцать лет тому назад, случалось ходить с ним по Невскому, но бывало так, что знакомого не встречалось ни одного. Сделавшись элегантным и даже щепетильным по части туалета, он давно перестал быть светским человеком в прежнем смысле слова, в аристократических салонах бывал изредка в качестве «звезды», обыкновенно же знался и дружил только с музыкантами, с которыми его связывали сотни деловых нитей, а во многих отдельных случаях и теплые, сердечные отношения».
«Чайковский говорил мне, — писал Римский–Корсаков, — что намерен покинуть Москву и перенести центр своего тяготения в Петербург с будущего сезона».
В ноябре Чайковский снова в Петербурге, и на этот раз надолго. Останавливается он в гостинице «Россия» на Мойке, 58.
Еще до приезда он просил Модеста Ильича снять ему помещение: «Модя, я на Знаменской гостинице не настаиваю, безусловно, но она мне. очень симпатична, сам не знаю, почему. Может быть, потому же, почему Европейская мне до тошноты антипатична… ибо последняя слишком банальна и слишком центральна».
И уже после приезда Петр Ильич писал жене Анатолия:
«…Я в самом разгаре своих репетиций и не могу найти досуга. Живу я в чудесном помещении, совершенно отдельном. Плачу 200 рублей в месяц».
Даже по тем временам это была высокая цена.
И действительно, помещение композитора было таким большим, что он смог даже устроить в нем репетицию секстета, сочиненного им сразу после того, как он окончил оперу.
В комнате поместились не только шесть музыкантов со своими инструментами, но и несколько слушателей, приглашенных Петром Ильичом, —Глазунов, Лядов, Ларош и кое-кто из родных композитора. К большому его огорчению, друзьям понравилось далеко не все в новом произведении. Особенно не. удовлетворили их финал и скерцо «Флорентийского секстета», как стали называть новое произведение, носящее полное название «Воспоминание о Флоренции».