Чтение онлайн

Но что, если активы не ограничены? Что, если найденные седельные сумки жулика бездонны? Что, если кто-либо – та же SIPC или Комиссия – возьмет да и прискачет со всеми этими 64,8 млрд долларов, необходимыми для выплаты всех ста процентов остатка по счету каждого клиента?

По закону SIPC могла обратиться за деньгами к Уолл-стрит, а Комиссия могла получать деньги из Казначейства. Вероятно, этот вариант многим жертвам Мэдоффа казался справедливым: жирные коты с Уолл-стрит должны обеспечить те фиктивные прибыли, которые пообещал им Мэдофф, да и нерадивые регуляторы, позволившие случиться этому бедствию, тоже должны скинуться.

Дискуссия вокруг компенсаций ширилась. Почему нужно ограничиться спасением жертв Мэдоффа? В 2008 и в первой

половине 2009 года распались или были закрыты буквально десятки финансовых пирамид. И как быть с законными прибылями остальных американцев, потерпевших убытки в том же самом крахе рынка, который вызвал падение Мэдоффа? Отчего фиктивные прибыли, обещанные жуликом, могут волшебным образом вернуться на банковские счета его клиентов, тогда как законные прибыли от реальных честных сделок всей остальной Америки попросту исчезли?

Эти вопросы предвещали если не войну, то что-то вроде нее, и первый выстрел прозвучал 5 июня 2009 года.

В этот день небольшая фирма Lax & Neville подала коллективный иск против Пикарда от имени истцов, чьи требования он отверг. Одним из истцов был семидесятишестилетний житель Нью-Йорка Алан Голдстайн, который, будучи жертвой Мэдоффа, вскоре после его ареста давал показания в Конгрессе.

На слушаниях Конгресса он был красноречив. «Я – человеческое лицо трагедии, – говорил он Финансовому комитету 5 января. – Я говорю не только за себя, но и за многих, которые из-за этой финансовой пирамиды потеряли все».

За свою трудовую жизнь он накопил 4,2 млн долларов пенсионных сбережений и все вложил в Мэдоффа. На протяжении 21 года растущих рынков и подъема конъюнктуры Мэдофф выплачивал ему устойчивый годовой доход, варьирующийся от 8 % до 12 %. «Я был готов отказаться от сверхвысоких прибылей в годы бума в пользу большей надежности, – говорил он. – Мы доверили мистеру Мэдоффу все, что имели, а теперь пропало все, что я заработал за пятьдесят лет».

После краха он был вынужден обратить в деньги свой полис по страхованию жизни, чтобы выплатить взнос по закладной, пытался продать дом на депрессивном рынке и опасался, что его лишат права выкупить дом. «До этой поры я не мог и представить, что с нами случится такое финансовое бедствие, – добавил он. – В мгновение ока исчезли все сбережения, ради которых я трудился всю мою жизнь… Сегодня, когда я сижу перед вами, я конченый человек».

Он потребовал от Конгресса основать фонд реституции и ввести в действие своего рода чрезвычайное законодательство, которое позволило бы SIPC «ослабить нормы» и распределять деньги с большей скоростью. И заключил: «Мы не доверительные фонды, не хедж-фонды и не банки. Мы обычные люди, которые были жертвами непостижимого преступления и жизни которых перевернулись вверх дном. Мы обращаемся к вам, единственной нашей надежде, за помощью, в которой мы так отчаянно нуждаемся».

Но Конгресс не ввел в действие ни чрезвычайного законодательства, ни фонда реституции. Не вызвали изменений в политике SIPC и призывы к Комиссии по ценным бумагам и биржам. В частном порядке регуляторы могли раздражаться на то, что SIPC решает назревший вопрос расширения связи с общественностью. Но и у самой Комиссии в отношениях с общественностью имелись громадные проблемы, и в битве вокруг чистых активов она вообще не принимала на себя никаких обязательств, пока этого не потребовал суд.

Иск Lax & Neville последовал почти сразу после аналогичного иска Хелен Чейтмен. Она доказывала, что Пикард несправедлив и непоследователен, что процессы по «возврату выплаченных ранее сумм» попросту аморальны и что и иски по возврату, и Пикарда следует исключить из процесса по искам к Мэдоффу, если жертвы вообще хотят добиться правосудия.

Вдохновленные своими неутомимыми защитниками, «выигравшие вчистую» стали более организованными. В письмах в редакции, в постингах в Интернете, в интервью СМИ и в письмах в Конгресс и в суд они отточили свои аргументы против подходов Пикарда, основанных на анализе входящих

и исходящих денежных потоков. Некоторые из них учреждали группы защиты, формировали альянсы с другими группами жертв мошенничества и лоббировали в Конгрессе в пользу законодательного акта, который заставил бы Пикарда и SIPC признать их претензии.

«Проигравшие вчистую» были менее склонны к публичным выступлениям. Они нашли молчание не столь ранящим – все-таки Ирвинг Пикард и Дэвид Шиэн вели их бой, и они не хотели подставляться под атаки более шумных «вчистую выигравших». Но так как никто не выступал публично от имени «вчистую проигравших», то сторонников подхода, основанного на анализе денежных потоков, кроме Пикарда и Шиэна, не было видно.

Незадолго до трех часов дня среды 17 июня 2009 года генеральный контролер Комиссии по ценным бумагам и биржам Х. Дэвид Котц, невысокий и подвижный темноволосый человек с глубоко посаженными глазами, вошел в здание шоколадного цвета исправительного центра Metropolitan в глубине федерального комплекса на манхэттенской Фоли-сквер. Котца сопровождала его заместитель, стройная блондинка по имени Ноэль Френджипейн.

Они пришли расспросить Берни Мэдоффа о том, каким образом он более десятилетия ускользал от десятков следователей Комиссии.

В исправительном центре – попросту говоря тюрьме – им указали небольшое помещение для свиданий, обставленное лишь несколькими стульями и не имеющее даже стола, где к ним присоединились Айк Соркин и его коллега Николь Дебелло.

После короткого ожидания вошел Мэдофф в сопровождении охранника, который освободил его от наручников. Несмотря на три месяца в тюрьме, он, если не считать тюремной униформы, выглядел почти так же, как в новостных выпусках и тематических телепередачах последних шести месяцев.

Котц попросил его принести свидетельскую клятву, но Мэдофф отказался. Когда Соркин напомнил, что он обязался «говорить правду», он просто кивнул.

Мэдофф тут же захотел прояснить некоторые вопросы. Он заявил, что прокуратура и Ирвинг Пикард неверно поняли кое-что из сказанного им на декабрьской встрече, когда они обсуждали отказ от обвинения. «Ходит много ложной информации» о деле, начал он, поспешно добавив: «Я не говорю, что я невиновен».

Затем он пустился излагать историю, сплетенную из правды и лжи, о том, что якобы произошло на самом деле, позволив Котцу узнать из первых уст, как он годами вертел юристами Комиссии.

Он утверждал, будто все, что он рассказывал Комиссии о своей стратегии опционной торговли – «конверсии с разделением страйка» – и о компьютерных алгоритмах, было чистой правдой: в начале своей брокерской деятельности он в самом деле с успехом покупал и продавал акции и опционы. «Тут надо нутром чуять, хотя теперь у нас и есть искусственный интеллект, – продолжал он. – Это сочетание новейшей технологии и интуиции трейдера, а я был хорошим трейдером». Он повторил то, что говорил в суде: что афера началась в начале 1990-х как временная мера. «Я набрал обязательств на слишком большую сумму, и стратегия забуксовала, – говорил он Котцу, пересыпая свою речь биржевым жаргоном и переплетая выдумку с правдой. – У меня был европейский банк, я исполнял прямые конверсии, а они делали обратные… Я думал, что справлюсь».

Когда же прибыли снизились, говорил он, «Я подумал: ладно, я просто сгенерирую эти [фальшивые] сделки, а потом рынок придет в порядок и я отыграю назад. Но этого не произошло. Это была моя ошибка. Надо было примириться с потерей пары сотен миллионов и смотать удочки».

В почти сюрреальной манере Мэдофф продолжал уверять Котца – дословно, – что инвестиционная стратегия, которую он якобы применял все эти годы, работала и была настоящей и «не такой уж экзотичной». Крупные фирмы Уолл-стрит могут сколько угодно уверять, что видели его насквозь, но в числе его клиентов было несколько бывших высших руководителей Merrill Lynch и Morgan Stanley, сказал он – и это была чистая правда.