Бытиё наше дырчатое
Шрифт:
АХАНЬКИ
Не так ахаешь, переахай снова!
Я знал, что редакторы — враги рода человеческого, но не думал, что до такой степени. Крапивное семя! Недрогнувшей рукой они правят «ономнясь» на «опомнясь», а «помавал» на «помахал». Они свято убеждены, что «ужо» и «противу» суть грубые орфографические ошибки. Кстати, слово «суть» в их понимании может быть
А негодующие пометки на полях рукописи!
«Почему герой говорит, что ещё не вечер? Ведь дело происходит глубокой ночью!»
Но этот… Наверное, он и сам тайком пописывал. Известно же: кто никогда не был униженным и оскорблённым, не сможет толком ни унизить никого, ни оскорбить. Видно, и его в своё время изрядно повозили физией по опрометчиво расставленным запятым.
Наша встреча состоялась в единственной комнатке новорождённого частного издательства — чуть ли не первого в Ленинграде. За окном тихо разваливался Советский Союз. Мой визави восседал в редакторском кресле и в скорбной задумчивости листал принесённую по его же просьбе рукопись.
— Как же вы так? — устало посетовал он вдруг — и, болезненно морщась, зачитал: — «„Не может быть!“ — ахнула она».
— И что? — не понял я.
— Ахнуть означает сказать «ах», — терпеливо пояснил он. — Если ваша героиня говорит: «Не может быть» — то, значит, она не ахнула. Она воскликнула.
— У меня там ещё «Этажом выше ахнула дверь», — признался я. — То есть сказала «ах»?
Лицо редактора стало совсем несчастным. Мало того что автор безграмотен, он ещё и помнит свою белиберду наизусть.
— Или тоже воскликнула? — довесил я, не удержавшись.
— Нет, — процедил он. — Дверь, пушка… Эти пусть ахают. А вот что касается человека…
— Ахнул по затылку, например…
— Но не языком же! Рукой, поленом…
Мы смотрели друг на друга, наливаясь взаимной неприязнью.
— И что получится? «„Ах!“ — ахнула она»?
— Нет. Просто «ахнула». Без прямой речи.
— А если рявкнула? Сказала «рявк»?
Он поиграл желваками.
— Нет. Рявкнуть можно что угодно. Но ахнуть — только «ах».
— Позвольте, — с достоинством позволькнул я. — В словаре Даля «ахнуть» означает (цитирую) «дивиться чему, радоваться, горевать». И только в самом конце «восклицать ахъ!»
Следует признать, с моей стороны это была откровенная бестактность. Но я только что законспектировал в охотку первый том Владимира Ивановича — и просто не мог не щегольнуть познаниями.
Однако смутить редактора оказалось трудненько. Бесстыдство было частью его профессии.
— Даль, — далькнул он как ни в чём не бывало, — во многом устарел…
— Ничего себе! — ничего-себекнул я. — Может, и Достоевский устарел? Достоевского возьмите! Да у него сплошь и рядом «ахнул» в значении…
— Тоже мне образец! — презрительно тоже-мне-образецнул он. — Если мы будем ссылаться на Достоевского как на эталон русского литературного языка…
— А на кого ж тогда? — озлясь, а-на-кого-ж-тогдакнул я.
Нет, не так. Просто «а-на-кого-ж-тогдакнул». Без прямой речи.
Редактор
взглянул озадаченно — и только-не-на-не-гокнул.Я почемукнул.
В ответ он не нашёл ничего лучшего, как потомукнуть, и я почемукнул вновь. Но уже с тремя восклицательными знаками.
Он уклончиво но-вы-же-не-классикнул.
Я ну-и-чтокнул.
Он всё-равно-так-нельзякнул.
Собственно, на этом наш разговор и завершился. Я забрал рукопись и, хмуро ладно-посмотрюкнув, покинул новорождённое издательство.
Снаружи сеял мерзкий питерский снежок. На углу совала прохожим листовки и зычно долой-коммунякала увенчанная вязаной шапочкой пенсионерка. Я вздёрнул воротник куртейки и, уныло ну-и-временакнув, поплёлся в сторону Московского вокзала.
РУКОПИСЬ, НАЙДЕННАЯ ПОД МИКРОСКОПОМ
(перевод с дрозофильского)
Вначале сотворил Морган потолок и пол.
Пол же был безвиден и пуст, и тьма над бездною, и Морган исторг вздох.
И сказал Морган: включите свет. И стал свет.
И увидел Морган, что проводка исправна и свет хорош.
И был вечер, и было утро: день один.
И сказал Морган: да будет твердь надёжная, и да не пропустит она воду, льющуюся сверху. И стало так.
И назвал Морган твердь потолком. И увидел, что не протекает.
И был вечер, и было утро: день второй.
И сказал Морган: да будет третья твердь между потолком и полом. И стало так. И назвал Морган твердь лабораторным столом.
И сказал Морган: да утвердятся на столе стеклянные сосуды из-под молока и да возникнут в них бананы и прочие плоды земные. И стало так.
И произвёл всякий стеклянный сосуд бананы и прочие плоды. И увидел Морган, что этого вполне достаточно.
И был вечер, и было утро: день третий.
И сказал Морган: да будут светила на тверди небесной и да будут они светить на стол.
И создал Морган светила великие, и поставил их Морган на тверди небесной, чтобы светить на стол, и отделять свет от тьмы.
И был вечер, и было утро: день четвёртый.
И сказал Морган: да произведёт всякий банан и прочий плод бактерии, разлагающие его. И стало так.
И сотворил Морган бактерии, и начался процесс брожения. И благословил их Морган, говоря: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте стеклянные сосуды.
И был вечер, и было утро: день пятый.
И сказал Морган: сотворим плодовых мушек дрозофил по образу Нашему и подобию Нашему, и да владычествуют они над бананами, и над прочими плодами, и над разлагающими их бактериями, и над всеми стеклянными сосудами, и над всем, что содержится в них.
И сотворил Морган дрозофил по образу Своему, по образу Моргана сотворил их, самца и самку.
И благословил их Морган, и сказал им Морган: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте стеклянный сосуд, и обладайте им, и владычествуйте над бананами, и над прочими плодами, и над разлагающими их бактериями, и над всеми стеклянными сосудами, и над всем, что содержится в них.