Чтение онлайн

— Чтение — оно и есть чтение, — хмуро сказал Армен. — Хоть с берестяной грамоты, хоть с бумаги, хоть с монитора…

— Но преимущество-то в чём?

«Неужели когда-то общение и впрямь было роскошью? — с тоской подумал Армен. — Теперь это чума».

— У меня, например, дальнозоркость… — начал он.

— Вот! — немедленно возликовал отставник.

— Врождённая. Компьютер тут ни при чём. А в книгах буковки обычно мелкие, слепые…

— Так очки-то на что?

— Терпеть не могу.

— А контактные линзы?

— Ещё хуже… Ходил у нас один в контактных. Ронял то и дело, потом ползал, на ощупь искал. Послюнит, на

место прилепит… А тут — видите? Выделил весь текст, укрупнил — и читай на здоровье.

Собеседник проследил за операцией.

— А это вы что сейчас сделали?

— Заменил везде сдвоенные дефиски на длинные тире. Лёгким движением пальцев.

— Зачем?

— Красиво. И по типографским нормам положено.

— А вы кто по профессии?

— Когда-то работал верстальщиком. Вот, пожалуйста. Теперь текст смотрится как надо. Как должен смотреться.

— Всё равно, — упрямо сказал отставник. — Берёшь бумажную книгу в руки — и чувствуешь. Ощущаешь. С любовью сделано. Переплёт, обрез…

— Да уж, с любовью там! Залепят всю крышку сусальным золотом — и вся любовь. Друг у меня, знаете, что делал? Купит книгу, обложку сорвёт и сам переплетёт по новой. Как нужно. Или вёрстку взять! Глаза б не смотрели… А я-то для себя. Для своего удовольствия. Чтобы читать потом было приятно.

— Покажите, — не устоял собеседник.

Армен показал.

— Хм… — сказал тот. — Действительно… Это уже в готовом виде?

— Нет, — сказал Армен. — Последнего штриха не хватает.

— Какого?

— Секрет фирмы.

Отставник разулыбался.

— Ну, раз секрет, выпытывать не буду, — заверил он. — А что за текст? Классика? Современность?

— Современность.

— Да? Я вот больше по классике. Мопассан, Бокаччо… А что именно?

— Детектив. — Армен снова чуть развернул ноутбук на собеседника. — О трудных буднях нашей героической милиции.

— Ну-ка, ну-ка…

Армен развернул экран полностью. Собеседник нахмурился, достал очки. По прочтении названия повести мужественное лицо его приняло растроганное, несколько даже бабье выражение. Затем отвердело вновь.

— Тогда не смею мешать, — решительно сказал он, вставая. — Вникайте. — Спрятал очки. Отойдя на пару шагов, обернулся. — Хорошая книга. Читал. Хорошая. Приукрашены мы там слегка, не без этого, но в целом…

— Мы?

— Полковник милиции в отставке, — наконец-то представился незнакомец. — Последняя должность — замполит района…

Вот оно что. Замполит. Идеолог. Лицедей, короче.

— А всё-таки бумажная книга… — С лукавым видом отставной замполит погрозил напоследок пальчиком и ушёл по испятнанной тенями аллее. Навсегда. Или вернётся ещё?

Выждав, когда широкая спина собеседника надёжно скроется за поворотом, бывший верстальщик установил ноутбук в исходное положение. Ну-с, приступим. Последний штрих. И Армен с чувством глубокого удовлетворения лёгким движением пальцев заменил везде «милиционер» на «урод». Всмотрелся, вздохнул… Конечно, строгая традиция требовала «козла», но там, к сожалению, беглая гласная в корне. Полистал, полюбовался идеально выверстанным текстом…

Попробовал бы он сделать такое с бумажной книгой!

15.06.07

С каждым новым ремонтом крохотный бар местного Дома литераторов становился всё непригляднее, обретая помаленьку черты заурядной забегаловки. Повылиняла былая роскошь: исчезли зеркала с потолка, взамен панелей из тёмного дерева стены обметал бледный пластик, незыблемые кожаные диваны уступили место подозрительным по прочности трубчатым стульям. Впрочем, на отчётных собраниях очередная перелицовка неизменно ставилась в заслугу правлению, причём особо подчёркивалось, что бар стал выглядеть гораздо современнее.

В чём-то это соответствовало истине. В конце концов, пенсионер, шарящий по мусорным бакам, тоже, как ни крути, примета нашего времени.

Кажется, богадельня доживала последние годы. Когда-то владевшие нераздельно первым этажом, а ныне ютящиеся в двух кабинетах писатели держались за пресловутый бар, как белые за Перекоп. Сдача его буржуинам означала бы гибель культуры в целом. Ходили, правда, слухи, что власти вот-вот утратят остатки совести и взвинтят арендную плату. На лакомые квадратные метры в самом центре города охотников было более чем достаточно. Какое бы вышло казино!

А пока что бывшие проводники идей и властители дум заглядывали сюда на сиротливо съёжившийся огонёк, пили дешёвую водку, ругали размножившееся низкопробное чтиво и тосковали вслух по незабвенным временам, когда человек человеку был ещё товарищем, а не господином.

Отдали Родине жизнь без остатка. Ни слова для себя, всё для народа. И таких людей бросить на произвол судьбы! Подобный поступок можно было бы назвать свинским, умей государство совершать иные поступки.

— М-мерзавец! — с негодованием выговорил прозаик областного масштаба Арсений Сторинын, швырнув газету на стол. — И мы ещё за него голосовали! — Залпом допил остывший кофе и уничтожающе покосился на равнодушного Мстишу Оборышева. — А всё ты!.. — сварливо попрекнул он сотрапезника.

— Всё я… — безропотно согласился тот.

— Ты и твоя телебанда! — поддал жару Сторицын.

— Телебанда — это такой африканский танец, — меланхолично отозвался Оборышев. Подумал и добавил: — А может, латиноамериканский…

Народное выражение «сидит, как нагорелая свеча» с поразительной точностью соответствовало облику Мстислава Оборышева. Начать с того, что в профиль черты его и впрямь напоминали вислую гроздь застывших восковых струек. Да и анфас тоже. Словно бы лицо совсем уже изготовилось стечь в рюмку, над которой его обладатель горбился без малого четверть часа, но затвердело на полдороге. Последним, очевидно, схватился длинный каплевидный нос.

Физия неизменно кислая, однако это была особенная кислота, скорее свойственная уксусной эссенции, нежели тронувшемуся молоку. Даже когда Мстиша молчал, мнилось, будто мысли его так же едки и внезапны, как суждения вслух. Писателем Оборышев не был, хотя, говорят, тайком что-то кропал. Всю жизнь проработал на телевидении. Карьеры не сделал. В ханжескую советскую эпоху явный цинизм, пусть даже и тихий, начальством не одобрялся, а когда времена сменились, то быстро превзошли в цинизме самого Мстишу, так что взойти по головам на вершину жизни в бурные девяностые ему, как ни странно, помешало ханжество, стыдливо называемое порядочностью.