Быстрее С.
Шрифт:
– Туда! – тычу я пальцем в противоположную сторону.
– Обратно? – спрашивает Иван, но послушно бросается за мной следом. Уже не церемонясь, мы работаем локтями и протискиваемся к самому краю платформы.
– Если бы у меня была куча бабла, я бы выкупил часть подземки и устроил бы в ней парк развлечений для иностранцев. Комната страха и все такое, – говорит Иван мне в ухо. – За год тут реально можно утроить вложения! У меня уже сейчас уровень адреналина зашкаливает.
Хм… Предложение интересное. Вместо бомжей – аниматоры, вагоны без крыши для лучшего проникновения пассажиров в атмосферу подземки, а в тоннелях – муляжи гигантских крыс, мрачно жующих кабель. Хотя… стопудово, гигантские крысы тут найдутся настоящие.
–
Все, нас запалили.
Мы с Иваном синхронно оборачиваемся – позади нас стоит ангельское создание в кедах, клетчатых брючках в обтяжку и рюкзачком за спиной. Везет нам сегодня на школьниц!
– Нет, нельзя, – говорю я тихо, делая страшное лицо.
– Ну пожалуйста! – умоляюще тянет несовершеннолетняя Ванькина фанатка.
Иван тихо сереет под бейсболкой.
– Да, только быстро, – бросает он.
Если бы я знала, что случится дальше, ей-богу, я бы двинула школьнице в челюсть и сунула ее тело под скамью.
– Верка, Машка, можно! – кричит, обернувшись, наша нимфа, и в следующую секунду, прорываясь сквозь строй жаждущих попасть в следующий поезд людей, нас облепляет целая компания ее сверстниц. И каждая – со своим телефоном наготове!
– Сначала меня! – заявляет одна, в юбке, больше похожей на балетную пачку.
– Нет, я первая! – вопит вторая, в широченных джинсах.
Кто из них Вера, кто Маша?
Школьницы, живо оттеснив меня в сторону, немедленно устраивают фотосессию.
– Девочки, только одну фотографию! – кричу я, пытаясь как-то остановить этот идиотизм.
Иван, слава богу, сохраняет ледяное спокойствие.
– Эй, блин, это же Серебров! – произносит у меня за спиной мужской голос. – Прикольно!
Пора делать ноги!
– Хватит, хватит! – зло ору я на нимфу в брючках, которая успела уже раз десять пыхнуть вспышкой. Ее подружки, дай волю, с удовольствием порвали бы Ивана на куски. Или отдались ему тут же, на перроне.
Тот, обалдевший от натиска нимфеток, бросает на меня растерянный взгляд.
– А нам автограф! – весело произносит парень, стоящий позади меня, и, навалившись сзади, протягивает Ивану поверх моей головы сложенную вдвое тетрадь.
– Братан, черкани – для Мишки и Лехи! – говорит второй, видимо, дружок хозяина тетради.
– Аккуратнее! – восклицает сбоку какая-то женщина.
И тут на меня накатывает паника.
Мы стоим у самого края платформы, зажатые кучкой любопытствующих! Слева внизу, у самых ног поблескивают рельсы. Вдалеке, в темном провале тоннеля, рождается едва заметный свет. Поезд!
– Отойдите от края платформы! – предупреждает треснутый голос в динамиках.
Интересно, как?
Собравшись с силами, я резко всаживаю локоть в живот борова, навалившегося на меня сзади. Слышится удивленный «ой!». В следующий момент я внедряюсь в пеструю толпу фанаток и выдергиваю телефон из рук девицы в джинсах.
– Э! – возмущенно восклицает та.
– Ты чо? – в унисон ей спрашивает сзади парень. Думаю, этот вопрос адресован мне.
– Валим! – говорю я растерявшемуся Ивану.
Хозяйка телефона силится его достать, я поднимаю его высоко вверх, толпа вокруг нас еще больше сжимается, и вдруг мы все слышим пронзительный женский визг.
Человеческая волна в ужасе откатывается от края платформы, и я вижу в двух шагах от себя женщину в цветастом пальто, упавшую на рельсы. Рядом валяется белая сумочка, и именно эта деталь почему то сильнее всего врезается мне в память.
В ту же секунду станцию оглашает пронзительный гудок, сопровождающийся мерзким железным скрежетом. Состав, въезжающий на станцию, пытается тормозить, женщина внизу, слава богу, пытается встать, а мы все, оцепеневшие от ужаса людишки наверху, замерев, наблюдаем за тем, как на рельсах, припадая на ушибленную ногу, человеческое существо пытается
убежать от стотонного железного монстра.«На ее месте должен был быть Иван!» – вдруг возникает у меня в голове мысль.
Выйдя из оцепенения, какой-то парень на платформе, присев, протягивает женщине руку. Ему на помощь тут же приходит еще один, потом еще… Там же где-то внизу высоковольтный рельс! Дежурная по станции что-то кричит в динамиках, у машиниста за стеклом – бледное перекошенное лицо. Гудок все длится и длится, въедаясь в мозг. Время растягивается, становится вязким, как остывшая манная каша. У меня ощущение, что все происходящее – затянувшийся дурной сон.
Нужно просто проснуться!
Я делаю над собой усилие, отворачиваюсь, беру остолбеневшего Ивана за руку и выдергиваю его из толпы. На той стороне платформы тормозит прибывший поезд в сторону «Парка победы». Мы делаем несколько шагов сквозь мечущихся на станции людей и молча входим в вагон. Забиваемся в угол. Пытаемся унять дрожь в руках. Дышим реже, чтобы успокоить взбесившееся сердце.
Я знаю, что ОНА там, на той стороне станции, невидимая, следит за нами темными провалами глазниц. Очень надеюсь, что ОНА не успела войти за нами следом.
У меня в руках – несколько вырванных из ежедневника листков, заполненных мелким рваным почерком. Бумажки подписаны по месяцам, некоторые пронумерованы датами. Летопись будущего.
Где грань между ясновидением и сумасшествием?
И как вообще отделить одно от другого?
Листок, помеченный началом июля. Мысленно я называю его «Сон № 1». «Мост или что-то высокое (крыша?). Дождь. Темно, ветрено, огней практически не видно. Вижу все со стороны (с высоты? воздух?). Понимаю, что холодно, но сам не мерзну. Чувств нет, тревоги нет. Эмоциональный ноль. Вода близко, ее много. До горизонта. Знаю, что в воде холодно. Нет ощущения времени. Чувствую, что чего-то жду. Или кого-то. Падаю вниз. Падение замедлено, в какой-то момент кажется, что я парю над водой. Но понимаю, что рано или поздно упаду вниз. Паники нет. Не помню, падаю в воду в итоге или нет».
Ниже пометки: «Мост снится чаще, чем крыша», «Не всегда могу понять, какое время суток».
Листок с надписью «Середина лета». Сон № 2. «Просыпаюсь в падающем самолете. Ужас до того дикий, что, кажется, волосы шевелятся на голове. В голове крутится – это сон. Но понимаю, что могу умереть даже во сне. Темно за окном. В салоне никого. Вообще никого, даже бортпроводниц. Хочу зачем-то встать, пытаюсь расстегнуть ремень безопасности, но не могу. Вожусь с замком, а в голове – сейчас разобьемся, сейчас разобьемся! У этого сна никогда нет финала».
На этом листе нет пометок. Видимо, история про самолет снилась ему без вариаций.
Листок с надписью «Июль, частично август». Сон № 3. «Вижу человека со шрамом. Я с какой-то девушкой в ресторане (не Юля). Я в костюме, помню ощущение удовольствия от кроя и качества ткани. Человек (лет 40?) смотрит на меня из-за соседнего столика. Иногда вижу его одного, иногда – с друзьями. Смотрит на меня не отрываясь. В глаза. Пытаюсь не обращать внимания. Он что-то говорит мне, смысла сказанного разобрать не могу. Оставляю свою спутницу, выхожу в холл. Попадаю в длинный темный коридор со множеством поворотов. В конце коридора мигает лампочка. Иду по коридору, кажется, специально ищу того мудака со шрамом. Неожиданно оказываюсь на улице (служебный вход?). Мусорные баки, забор из сетки-рабицы, выхода нет, пытаюсь перелезть через забор. Не хочу лезть, т. к. боюсь испортить костюм. Возвращаюсь в ресторан через дверь (зеленая узкая деревянная дверь). Открываю ее, делаю шаг в коридор, и тут же чувствую сильную боль в боку. Не вижу, но знаю, что это тот человек со шрамом, и он попал в меня из пистолета. Сон обрывается обычно именно на этом месте – последняя мысль, которую помню: ранение смертельное».