Бык
Шрифт:
И вице-президент бродил теперь по растрескавшемуся морскому дну, качал головой, о чем-то спрашивал переводчика. Премьер ждал в стороне, хмурясь, смотрел издалека на американца. Тот наконец подошел к нему — ну что, спасибо, не ожидал такого, как в фантастическом кино. А как же живет приморский город без моря? Есть ли программы переобучения рыбаков? Я слышал, большинство из них умерло, это преувеличение? А что культура, наука?
При слове «культура» узбекский премьер оживился, повернулся к переводчику:
— Скажите ему, что в городе с советских времен сохранился интересный музей самобытного местного искусства, есть также несколько работ русских авангардистов, специалисты хвалят.
Вроде и не очень завлекательно
Зашли всей делегацией, побрели по пустым залам. Американца заинтересовало свадебное монисто каракалпакской девушки — как мило, ожерелье из денег. К коврикам отнесся спокойно, хотя вежливо сказал, что этника снова входит в моду, и если производство сохранилось, ковриками можно будет торговать даже в Америке, американцы ценят хороший дизайн. В первый зал с картинами заходили уже уставшие, да и охранник уже посматривал на часы — запланированное время визита истекало. Не снижая скорости, двинулись вдоль стен, но вице-президент вдруг остановился — мол, можете подождать меня у выхода, я бы хотел повнимательнее все осмотреть. Застрял больше чем на час.
Выходил потрясенный. Боже мой, Боже мой, — с той же интонацией, что и при виде сухого моря. Спасибо, господа, это море и этот музей стали главными впечатлениями моей жизни. Почему в Америке никто не знает об этой экологической беде и о невероятной коллекции, которую собрал Игорь, Игорь, — пощелкал пальцами, но фамилия основателя музея вылетела из головы и у премьера, ладно.
— Я вам обещаю, что вернусь, — взволнованно говорил американец. — Думаю, и президент однажды приедет, я расскажу ему обо всем, что здесь увидел. Спасибо.
Вернулись в Ташкент. Улетать американец собирался в ночь, последним пунктом программы визита шел неформальный ужин с президентом Узбекистана.
— Я думал, — сказал ему американец, — что высохшее море станет самым сильным впечатлением от этой поездки, даже, может быть, самым сильным впечатлением в моей жизни. Но потом я увидел эту коллекцию русского левого искусства. Как вам удалось заполучить ее? Она достойна лучших музеев мира.
Узбекский президент улыбнулся довольно — ну хоть будет знать теперь этот экологический задавака, что такое Узбекистан.
— Скажите, — продолжал американец. — Вы продаете картины из этого музея? Думаю, выручка от одного или двух полотен позволила бы вашей администрации провести в здании музея ремонт. Между прочим, меня поразил контраст между самой коллекцией и зданием, в котором она ютится — такие шедевры заслуживают лучших условий.
Узбек молчал, внимательно смотрел на гостя — что тот еще скажет?
— Я бы купил у вас хотя бы то полотно с быком, вы понимаете, о чем я говорю. Я стоял в этом музее, смотрел в глаза быка, и они напоминали мне о том, как хрупка наша планета, как легко потерять ее. Гибель человечества в глазах быка. Это ведь Зевса художник имел в виду? Зевса, готового наказать человечество за то, что не сберегло Землю. Если вы продадите «Быка», у музея будут деньги на ремонт, а я отдам картину в Национальную галерею в Вашингтоне. Поверьте, она покорит мир.
Президент молчал. Был бы перед ним Клинтон, отдал бы ему «Быка» не раздумывая, а этот — ну какой от него толк? Вспомнил разговор с дедушкой Шухратом. Расправил плечи.
— Знаете, господин вице-президент. Я же довольно долго был в коммунистической партии, сделал там карьеру, — американец кивнул. — И я помню, как коммунисты, желая собрать побольше денег на новые заводы, продавали вашим предшественникам, американским в том числе политикам, дипломатам, шедевры из коллекций крупнейших музеев России. Рембрандта даже продавали. Ван Гога еще, кажется. Денег заработали, построили заводы — так и стоят они теперь заброшенные и ржавые в Сибири, на Урале, на Украине. А картины уже не вернутся, и потомки проклинают тех, кто их продал. Так что нет, простите,
мы в Узбекистане умеем извлекать уроки из прошлого. Приезжайте, смотрите, а покупать — нет, наше достояние не продается.Американец с уважением посмотрел на узбекского президента.
— Хорошо, понимаю вас. А как вы отнесетесь, чтобы я хотя бы нашел денег и архитекторов, чтобы построить для вашего музея новое здание? В старом зачахнут картины, погибнут.
«А вот это уже нормальный разговор», — подумал президент Узбекистана и, прикинув в уме, назвал сумму в полтора раза выше той, в которую обошлось новое здание республиканского парламента.
Глава 53
После ухода мамы (пока пили чай, даже поплакали обе), положила Петечку на пол с мобилем, сама, как и планировала, налила себе вина и села за гавриловский компьютер — надо же идеи где-то искать, ну и в каком-то смысле выполняет мамину просьбу, разбирает вещи покойного, в наше время ведь цифровое наследие важнее материального, да? Первый раз за его компьютером, при жизни считала ниже своего достоинства — вдруг подумает, что она за ним шпионит, ищет что-то, то есть подозревает его в чем-то нехорошем, а теперь-то все по-другому. Отпила из бокала, улыбнулась — следствие ведут колобки.
Налила себе вина и села за гавриловский компьютер.
Но какое там следствие? Ворох документов и табличек по оперным делам, наброски бюджета на следующий год (не удержалась и заглянула, сколько там запланировано музею — никаких сюрпризов, совсем копейки, но она другого и не ждала, привыкла), папка с мемами, — тут опять пришлось заплакать, — ну и, в общем, ничего интересного. Теперь заглянем в почту, но там-то совсем тоска, в эпоху мессенджеров кто вообще пользуется почтой? И в самом деле — сплошные квитанции из интернет-магазинов, самые скучные служебные письма, рассылки культурных учреждений в том числе и ее собственная, музейная, — и она уже почти закрыла почтовое окно, но то ли вино всколыхнуло память, то ли само как-то вспомнилось — ну конечно, он же говорил, что с протоновского ящика ему прислали видео с картиной, то есть надо искать его — зачем искать, она понимала смутно, но уже была убеждена, что, посмотрев то видео, она поймет что-нибудь, что до сих пор уходило от ее внимания.
Поиск по слову «proton» результатов не дал. Неужели он удалил то видео? Придется руками. Полезла в отправленные, там писем меньше, но тоже хватает. Знать бы еще примерную дату. Попыталась вспомнить; кажется, он говорил, что письмо пришло где-то через год после нидерландского суда. Допустим. Значит, это получается две тысячи какой?
Валентина прошла на три страницы в глубь почтового ящика. Год, кажется, правильный, хорошо. Листает, листает, листает — заметила, и так обрадовалась, что залила вином клавиатуру, засуетилась с салфетками, быстренько вытерла (и в поисковой строке появилось «ррррррррррррррр»), заодно налила себе из бутылки еще. Теперь не спешит, наоборот, надо собраться с духом — раз, два, три, читает.
Первым в цепочке, как Гаврилов и рассказывал, ответ от протоновского почтового робота — адреса, на который вы пишете, не существует, проверьте еще раз. Хорошо. Дальше — от самого Гаврилова: «Отличная репродукция, спасибо. Только я не понял, что вы мне хотите сказать». Прочитала, и как будто голос мужа услышала, сердце забилось, отпила вина, прочитала еще раз: «Только я не понял», — эх Игорь ты мой, Игорь, как же я без тебя. С закрытым ртом набрала ноздрями, сколько могла, воздуха, выдохнула через рот — любимое дыхательное упражнение для успокоения, — и открыла файл с видео.