Бухенвальдский набат
Шрифт:
1970
* * *
Еще немного, и последний листик календаря в безмолвье упадет. Хочу творить. Но путаются мысли, крыло не расправляется в полет. За годом год ступаю с тяжким грузом, увы! не проторенною тропой. Замаялся. И притомилась муза, видать, ушла на временный покой. Зима лютует. Но жива природа, она лишь мирно спит и видит сны. Устал безумно... Но в преддверье года я полон веры в торжество весны. Она придет, придет по бездорожью, прибавит силы и развеет грусть. Вернется муза. На сраженье с ложью солдатом правды снова подымусь. Весна придет. И забушуют воды, и кликнет первый гром над головой: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой!»1970
К ЕВРЕЯМ СОВЕТСКОГО СОЮЗА
Я так далек от вдохновенья , и муза слишком далека. Я удручен. Но, к удивленью, наружу просится строка. Сейчас, увы, не в силах петь я, чтоб голос плыл за рубежи. Но ты, строка моя, скажи: «Он насмерть не захлестан плетью, он не замучен, хоть затаскан, весь для людей, хоть нелюдим, и не почил в телеге тряской назло гонителям своим». Он — это я. Тоской объятый, вкушаю горьковатый плод. Закончился семидесятый, в1971
* * *
Я к небу руки возношу, я не страшусь любого груза, одно лишь, Господи, прошу: со мной пусть вечно будет муза. Она и утром, и во сне, под небом пасмурным и синим, нашептывает в душу мне слова, порой волшебной силы. И я вдыхаю их и пью, как вдохновеннейшую влагу, я их шепчу, кричу, пою, как зерна сею на бумагу. Я, как дышу, стихи пишу. Мне труд поэта — не обуза. Одно лишь, Господи, прошу: со мной пусть вечно будет муза.1971
* * *
Нет, я навеки не исчезну, смерть надо мною не вольна. Пусть я сорвусь случайно в бездну иль смоет в океан волна, пускай уста скует безмолвье и я паду, глаза смежив... Кромешный мрак у изголовья... Я все-таки останусь жив. Я утверждаю это с верой не потому, что я велик. Еще до мезозойской эры звучал в природе мой язык в громах небесных и прибоях, в набегах бури и в тиши. Земля и небо голубое — родители моей души. Она жила в пучине водной, ступила на земную твердь всепобеждающей и вольной не для того, чтоб умереть. Летели годы, век за веком, и в озаренье наяву я появился человеком, но прежней жизнью я живу, той, что в немеркнущем сиянье от сотворенья первых дней, той, что бушует в мирозданье без времени, без рубежей. ...И если, не дай Бог, взорвется родная матушка-Земля, и в тот печальный час под солнцем не оборвется жизнь моя: не человеком и не птицей в пространстве путь продолжу свой — летящей крохотной частицей, неистребимой и живой!1971
* * *
У нас — серебряная свадьба. О чем мечталось — то сбылось. Сегодня петь бы да гулять бы — ведь так от века повелось. А мы с тобой не вдарим в бубен, у нас не будет пир горой, и вроде отмечать не будем наш светлый юбилей с тобой. Не будет поздравлений разных и приношений никаких. Ну, словом, праздник, но не праздник какой бывает у других. Ты даже не поставишь теста, не наготовишь пирогов. И все ж ты — лучшая невеста, а я — жених из женихов!1971
БЕЛЫЙ СЛОН
Трубит мой белый слон, мой альбинос трубит. Он прогоняет сон, он никогда не спит. Все ночи напролет и в ясном свете дня зовет, зовет, зовет он счастье для меня. Четвероногий друг встревожен и взбешен: а вдруг, а вдруг, а вдруг я счастьем обделен?! А вдруг свернет в объезд, меня не одарит? И слон не спит, не ест — трубит, трубит, трубит... Я, правда, небогат, но не слуга рублю. И словно ты, мой брат, трублю, трублю, трублю. Призыв не оборву я до последних дней: зову, зову, зову я счастье для людей.1971
РОДНИК
Селенья были далеки, а ноги — как пуды... Ни ручейка и ни реки — ни капельки воды. Напрасно я глядел вокруг, устал. Присел и сник. Уже отчаялся... И вдруг, вдруг предо мной — родник! Как будто среди ада — рай, цветник — средь голых скал. Струилась влага через край, я жадно к ней припал. Блаженство, радость ощутил... И возмечтал потом: вот если б людям стих мой был подобным родником!1972
* * *
Ты в дом родной вернулся в светлый час. Где ж твой отец? Где два веселых брата? Живого мать тебя лишь дождалась: в сраженьях павшим нет домой возврата. Прошедшее покрыл густой туман... Но от потери никуда не деться. И три рубца — следы глубоких ран, следы войны, на материнском сердце.1972
ИНВАЛИДУ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ
Инвалид Великой Отечественной, кровь твоя на песке, на траве, на снегу... Нет, не только твое Отечество — вся планета, все человечество пред тобою в долгу, в неоплатном долгу. Кто -то с фронта — счастливый — вернулся целым. Кто-то мертвый — бессмертный — в землю зарыт... Ну а ты возвратился в общем и целом ничего... Но ни жив, ни убит - инвалид!.. И вручили тебе билет пенсионный, хоть почетный, но тяжкий до боли билет. В Ноют давние раны днем и ночью бессонной, и тебе исцеления нет сколько лет!.. Я, как ты, покалечен в годину лихую. Пред тяжелым недугом не дал себе пасть. Мы с тобой, старина, до конца повоюем против кривды, за народную власти1972
ЭМИГРАЦИЯ
Граница на замке, и слово под замком, и церберы незримо на пороге. Ты с этим, современник мой, знаком, идущий по предписанной дороге порой, чего греха таить, ползком. Тебе заранее готовит кто-то речь, шагай в гурте, как тысячи и тыщи. А если сим посмеешь пренебречь — отхлещут и кнутом, и кнутовищем, да так, что и ни сесть тебе, ни лечь. Свобода? Что за чушь?! Сомненья? Что за бред?! Будь счастлив, что набитая утроба. Инако мыслить? Тяжкий грех и вред: ты только голос свой иметь попробуй и возле дома твой простынет след. Достоинство? Ошибка словаря. К чему оно — ненужная обуза! К примеру, босс тебя унизит зря — надейся на поддержку профсоюза и верь, товарищ, что взойдет заря... Желания? Чего тебе желать? Ты — человек, и все тебе поблажки: ты можешь, как сосед, приобретать в рассрочку барахло и деревяшки и думать, что богатому под стать. Хошь — водочки до одуренья пей, а хошь — футбол покажет телевизор. Россию-мать обвил зеленый змей, и травит люд, и тянет книзу, и делает покорней и немей. Законность? Да, написан и закон. И не сказать, чтоб был он никудышный. Да вот карает часто правых он. Недаром говорят: закон — что дышло, верти его, крути со всех сторон... И вертится, и крутится Земля, и вдаль летит твоя шестая света в созвездии Московского Кремля. А я кричу: «Карету мне! Карету!..» На время эмигрирую в себя.1972
ИКС
Будил огромный лайнер высоту. Сто двадцать пассажиров на борту. Был среди них чиновник важный Никс. Он не смотрел в иллюминатор вниз. В подобном ранге был он там один. Но туповат был этот господин. И о добре он понаслышке знал. В удобном кресле сладко чин дремал. А прочие — худые, толстяки, по большей части были добряки, и каждый жил заботами о том, чтоб Землю украшать своим трудом. Вот лайнер завершает свой полет. Но что-то плохо рассчитал пилот. Был роковым посадочный пробег, и... ни один не выжил человек. Кричала пресса, и гудел эфир, молниеносно извещен был мир: «Вчера погиб чиновник важный Никс!» А прочие сто девятнадцать? — Икс!..Поделиться с друзьями: