Бригада 16. Похищение европы
Шрифт:
– Мне не терпится поскорее вас увидеть, мон шер, - сказала хозяйка картины, тщетно пытаясь придать голосу интонацию давно забытого девичьего смущения.
– Я жду, мон петит поручик!
– последнее слово она произнесла, отчаянно грассируя.
Шмидт задал боевому коню овса (попросту говоря, заправил «мерседес» 98-м бензином) и всадил шпоры в его крутые черные бока. По пути на Верхнюю Масловку, где и проживала означенная прелестница, Дмитрий успел заскочить в «Сити-банк» и снять со счета требуемую сумму. С цветами и тортом он тоже не обманул.
Так у него оказалась копия знаменитой
До закрытия салонов оставалось всего ничего, но Шмидт все же успел подобрать подходящую раму - массивную, с яркой позолотой. За раму и работу взяли всего четыреста долларов, и Дмитрий остался очень доволен - по его мнению, рама выглядела на всю тысячу; весила, как пудовая гиря, и вообще смотрелась куда лучше заключенного в ней холста.
Приехав в клинику, Шмидт понял, что мог бы и не торопиться. Ольга спала и, как сказал Наршак, в течение ближайших суток не должна была просыпаться ни на минуту.
– Хорошо. Я подожду, - заявил Шмидт и устроился на стуле рядом с кроватью.
Все попытки Наршака выгнать Дмитрия из клиники успехом не увенчались, и в конце концов доктор махнул на него рукой. Шмидт остался в Ольгиной палате на ночь.
Наутро врач и сестры, дежурившие в ту смену, бросились жаловаться патрону на докучливого посетителя. Оказывается, Шмидт то и дело прибегал на пост и, размахивая руками, кричал громким шепотом:
– Скорее! Посмотрите! Что с ней? Почему она так шумно дышит? Мне кажется, у нее сейчас капельница вывалится из вены! Она слишком долго лежит на одном боку - не будет ли пролежней?
Наршак выслушал жалобы и пригласил Шмидта в кабинет.
– Ваше пребывание в клинике, - сказал он, - напрямую зависит от вашего поведения. Пожалуйста, не терроризируйте медперсонал, иначе я отправлю вас домой.
Дмитрий с мольбой посмотрел на врача.
– Ну не могу же я сидеть сложа руки!
Наршак согласно кивнул.
– Я вас понимаю.
– Он ненадолго задумался, а потом поднял вверх указательный палец. В глазах доктора мелькнули лукавые искорки, но Шмидт, охваченный комплексом «курицы-наседки», этого не заметил.
– Хочу доверить вам одно серьезное поручение. Видите ли, мы проводим дезинтоксикационную и регидратационную терапию. Вследствие употребления алкоголя вода выходит из кровеносного русла и оседает в подлежащих тканях. Отсюда - отеки...
Шмидт понимающе покачал головой.
– Да, доктор, отеки... Еще какие отеки...
– Сейчас работа почек, - продолжал Наршак, - постепенно нормализуется, и излишки жидкости начинают выводиться через фильтрационную систему. Скажите, - врач стал подчеркнуто серьезен, - могу я доверить вам контроль диуреза?
– Конечно, можете, - горячо заверил Шмидт и после паузы переспросил: - Простите, контроль чего?
Наршак вынул из ящика письменного стола планшет, прикрепил к нему чистый лист бумаги и достал из пластиковой подставки шариковую авторучку.
– Мы поставили пациентке катетер, теперь моча собирается в приемник - специальный пластиковый мешок с делениями. Он подвешен на крючке под кроватью. Ваша задача -
каждый час записывать объем скопившейся жидкости.– Вас понял!
– Шмидт схватил планшет и поднялся со стула.
– Да, и еще одно, - остановил его доктор.
– «Записывать каждый час» вовсе не означает - «докладывать каждый час». Достаточно будет двух раз в сутки. А пока - сходите в нашу столовую, я распоряжусь, и вас покормят.
Шмидт так и сделал. Пациенты клиники Наршака приняли его тепло и радушно, но Дмитрию не удалось ни с кем пообщаться - возложенная ответственность давила на него тяжким грузом. Шмидт, поглядывая на часы, наскоро заглотал омлет, съел пару тостов и выпил стакан сока. Стрелки на его часах показывали без пяти десять пора было делать первую запись.
С тех пор он сделал тридцать одну запись, честно отмечая уровень жидкости в пластиковом приемнике. Четыре отметки назад он доложил лично Наршаку, что мешок уже полон.
– Отличный результат! Значит, функция почек полностью восстановилась, - веско сказал Наршак, и Дмитрий просиял, словно это была целиком era заслуга.- Продолжайте наблюдение!
Сейчас было три часа дня - время снимать очередные показания. После двух суток, проведенных в клинике, Ольга наконец проснулась.
– Пей понемножку, не торопись, - сказал Шмидт, протягивая стаканчик с водой.
– Тебе надо пить.
Он отклонился назад и заглянул под кровать.
– До четырехсот осталось совсем немного, - сообщил он и снова взглянул на Ольгу.
Шмидт был поражен переменой, произошедшей в ее лице. Ольга, не отрываясь, смотрела куда-то ему за спину.
– Что там?
– поглощенный наблюдениями, Дмитрий уже успел забыть о картине. Ежечасный контроль диуреза представлялся куда более важным занятием.
– Картина...
– сказала Ольга.
– Картина? Ах, да...
– Шмидт махнул рукой, будто речь шла о каком-то пустяке.
– Эта... Ничего. И, по-моему, рама довольно удачная. Как думаешь?
– Картина, - повторила Ольга, и на лбу ее запульсировала тонкая синяя жилка.
Это было странное чувство, похожее на нежданный визит давнего прошлого. «Кажется, врачи называют это "дежавю"», - подумала Ольга.
В московской квартире, где они когда-то жили с Беловым, стояло несколько телефонных аппаратов, и один из них был с определителем. И каждый раз, когда кто-нибудь звонил, сначала раздавался короткий писк... нежный мелодичный звук, который могла расслышать только Ольга с ее тонким музыкальным слухом; этот звук издавал телефон; висевший на стене в кухне, а потом уже, спустя несколько секунд, механический голос определителя безошибочно называл номер звонившего.
И сейчас она тоже слышала этот нежный мелодичный звук - как предвестник нового, более яркого воспоминания. Она знала, что вскоре оно придет и, быть может, окажется не слишком приятным.
«Похищение Европы»... В левом верхнем углу - дельфин, выпрыгнувший из воды и изогнувший в полете спину. Правее и под ним - огромный рыжий бык с длинными и острыми рогами, сходящимися кверху наподобие лиры. На его спине, подобрав ноги, сидит хрупкая черноволосая девушка в простом темном платье - Европа, дочь финикийского царя Агенора.