Брат Алеша
Шрифт:
– Но ведь не вчера же это началось, Николай Иванович – что ж сегодня-то так пробрало? С чего вдруг?
– Сейчас Смуров передал мне письмо матери нашего друга, – Коля вынул из кармана сложенный листок, стал читать с середины:
«Больного и оглохшего сына в одиночке били по голове, по лицу, били городовые в присутствии полицейского офицера так, как только может бить здоровый, бессмысленный, дикий человек в угоду и по приказу своего начальника – человека, отданного их произволу, беззащитного узника…»
– Это он самый Смурова братишкой звать стал, с него и прижилось… Золото человек! И это у нас, на Руси православной, Алексей Федорович! У нас! В начале ноября обещали суд, не знаю, был ли уже. Вполне вероятно, что его повесят. А может быть, уже и повесили… Суд военный, скорый и правый…
В Шимске пришлось выходить, оставляя Колю в мрачнейшем состоянии духа. Но не было у Алексея Федоровича для него слов утешения… Еще вчера Алеша давал себе слово в дороге кое-что обдумать, и даже, может быть, для памяти записать – да только что тут обдумаешь после такого-то разговора!..
Однако в первое же утро простоя перед воротами собралась огромная толпа и не пустила слесарей на фабрику. Выбежавшего их конторы управляющего слушали молча, но, казалось, не слышали. На все его увещевания толпа только глухо гудела: «давай работу!». Слесаря, в основном парни молодые и сметливые, обошли было толпу и хотели пройти на фабрику по берегу, со стороны пристани, но были выданы шнырявшими повсюду мальчишками, изловлены и тут же, перед всем народом, избиты в кровь.
Управляющий потерял было голову со страху, однако опомнился, вызвал полицию, отбил и телеграмму в Питер. Удалось ему только уговорить толпу отложить всякие действия до приезда хозяина. Толпа снесла ворота, расположилась на фабричном дворе – и согласилась ждать. Ждали, впрочем, смирно, без скандала; принесших с собой водочку, «маненько поучив», отправили по домам. Полиция прибыла на место, застала ворота уже опять висевшими на петлях и наглухо запертыми. До приезда хозяина никого внутрь впускать не собирались, о чем и было отрапортовано из-за забора весьма иронически. Ноябрьскую ночь, впрочем, на свежем воздухе не проводили; отперли без ключей двери, да и разбрелись кто куда по цехам, помалу отапливаемым на случай мороза. В сушильни и на склады только никто не заходил, опасаясь пожара, даже двери не тронули. Алеша в это время, ничего не зная, ехал в Скотопригоньевск, где и догнала его телеграмма…
В Шимске на станции ждала Алешу коляска, а на козлах сторож Иван Михайлович, уже по-зимнему, в тулупе и с волчьей полстью наготове, укрыться седоку. Весною тут отнюдь не пахло, и ветерок с озера пробирал до костей. Покатили по гладкой удобной дороге. Сколько Алеша вложил в нее, а все-таки лучше бы было кинуть рельсы, хоть одноколейку! Но все не находилось то времени, то свободных денег. Да не об этом бы сейчас… А ничего путного в голову Алексею Федоровичу не шло.
– Что, Михалыч, как наши дела?
– Да что ж дела! Дела, как сажа бела! Дурим, вишь, батюшка Алексей Федорович. Бастуем…
– А чего ж так?
– А Бог ведает! Нас-то, пёсьегонов, хлебом не корми, дай пошуметь да подраться. Ушкуйный народ, что взять.
– Что ж, и меня, пожалуй, побьете? – улыбнулся Алеша.
– Нет, вас, батюшка, не тронем! – так же со смехом отвечал Михалыч, – Чашки бей, а самовар не тронь! Закон знаем. Да и любит вас народ, сильно любит. Народ не обманешь, он абы кого любить не станет.
– Ну, спасибо на добром слове… Так что ж мне людям-то сказать? Ума не приложу.
– А скажите, как есть, да и дело с концом… да вот еще что: молодежь особенно, поспрошайте, до всего ли они своим умом дошли, али кто надоумил?
– А что, есть кому?
– Да ходят тут, всю уж осень ходят, народ мутят. С неделю назад и на меня, грешного, агитацию наводили. Насилу отвязался. По своим делам ехал, нагнал на дороге двоих, с виду господа, молодые, как бы студенты. Подвези, говорят, старик… Ну сели, да и начали…
– Чего ж говорили-то?
– Да глупости, прости Господи, как дети малые… Хозяин, говорят, с вас кровь пьет, а вы терпите. Управляюшший, говорят, половину вашего заработка в карман кладет, и вас и хозяина обкрадывает. Мастера, говорят, вас штрафами душат…
– А ты что ж, Михалыч?
– А что я! Хозяина вы нашего не знаете, говорю. Мы, говорю, как сыр в масле, у нашего хозяина. А хотя бы и кровь пил – он за свои фабрику поставил, он хозяин, он и барин. А без фабрики у нас, известно дело – грибы с лесу, да рыба с речки, да по весне картошину в землю ткнешь, осенью две вынешь. Мы, говорю, на хозяина-то молимси. А управляюшший ворует – опять наших порядков не знаете. Мимо нашего-то хозяина копеечка не прокотится. Был, было, один, в свой карман тянул – так того разу полетел, до самого Новгорода, надо быть, кувыркалси. А что мастера штрафуют – так нашего брата не штрафовать, нашего брата драть надо, потому без страха наш брат дурить начинает, до того, что и голову себе сломить готов. «Ну, говорят, ты, старик, ветрограт, ты, небось
и по крепостному праву скучаешь. А Россия-то, говорят, в слезах да в нищете, а царские-то сатрапы ее грабят…». Ну, думаю, сейчас и до самого царя дойдут… Слезли бы вы, говорю, милостивые государи, потому, говорю, лошадка у меня плохонька, в горку-то ей тяжеленько… Слезли, а я Серка-то вожжами, да того разу от них и улетел, от греха-то. Серко-то у меня, знаете, конь справный, ему только дай побегать… Так и те – бегут сзади, кричат чего-то. Агитеруют, значить… Ну, меня не сагитеруешь… А вот их у кабака видали, там да, там народ черту поверит… Никешку внука моего поят, на карачках дурак домой приползает… Батюшка, Алексей Федорович, сыскать бы их. Одного-то я запомнил. Румяненький такой, круглолицый, кудерьки светлые, а росту поболе среднего. А второй… а второй какой-то никакой, как и не было его… не вспомню, ей-Богу…Болтовня Ивана Михайловича сильно поуспокоила Алешу. «Правда, что выдумывать, – думал он, – как есть, так и скажу. Нету работы, что сделаешь. Склады забиты, а спросу нет. Народ сейчас и на хлеб деньги считает, не до тряпок народу. Стало быть, надо ждать да терпеть. Впустую машины крутить, сырье переводить – у меня денег нету, а помаленьку вам простой оплачивать буду, и кредит в магазине всегда будет. Конечно, полной зарплаты не дам, не взыщите, не с чего, но пока я жив, ни вы, ни семьи ваши голода не узнают. Жирку мы за семь тучных лет поднакопили, авось, не даст Бог семи тощих. Вам от меня идти некуда, и мне других работников взять негде – стало быть, вместе по течению плыли, вместе и против течения грести придется, и с Божьей помощью, не потонем».
Проехали через весь город; не останавливаясь, прокатили мимо дома Алексея Федоровича. Когда-то, в запале строительства, он выстроил себе хороший каменный дом в Пёсьегонске, но редко в нем появлялся: приезжая по делам, удобнее было жить на втором этаже конторы, прямо на фабрике, а без дела Алексей Федорович тут и не бывал; так что в пустом доме жил один эконом с женою. Сколько раз Алексей Федорович думал продать дом, но все как-то руки не доходили, да в общем, и не к спеху было.
Коляска уже подъезжала к фабрике, и уже заранее открывались ворота и изо всех закоулков сходились люди на площадь перед конторой. Толпа увеличивалась и все уплотнялась, все хотели быть поближе к Алексею Федоровичу, все хотели всё видеть своими глазами и слышать своими ушами. Въезжая в ворота, Алеша встал в коляске, снял шляпу и кланялся народу направо и налево. Народ снимал шапки и кланялся в ответ. И уже знал Алеша, что и как скажет, только все не мог взять в толк, с чего начать, как обратиться к людям, ждущим от него решения своей участи. Толпа затихла, так что стал слышен ветер в голых ветвях осин, и не было в толпе ни единой головы в шапке. Алеша перекрестился на золоченый крест фабричной церкви и начал:
– Товарищи!
Глава 3. Иосиф Прекрасный
Говорил Алеша не совсем то, что собирался говорить, а может быть, и совсем не то. Простые слова о падении спроса, о невозможности производить никому не нужный товар, о необходимости пересидеть плохое время, о возможности пересидеть, просьбы перетерпеть лишения, обещания не доводить до крайности, не оставить без хлеба – все это не могло бы так взволновать толпу. А между тем, толпа, мало сказать, чтобы просто взволновалась – трудно даже найти слова, чтобы описать ее состояние к концу Алешиной речи. Начинали слушать с затаенным дыханием, настороженно, многие и с предубеждением. Но уже после первых Алешиных слов мертвая тишина стала живою, толпа задышала одним дыханием, поднялся сперва еле слышный, но все усиливавшийся гул, послышались из разных концов толпы крики, все глаза в толпе загорелись, все хватали соседей за рукава, все указывали друг другу на Алешу, крича: «смотри! смотри! слушай!». Наконец, последние слова Алеши прямо потонули во всеобщем восторженном реве. Он спрыгнул с коляски в толпу, пошел по ней, вызывая к себе «стариков», то есть известных и уважаемых работников. Старых-то по возрасту почти не было – ткач долго не живет, кругом были почти всё молодые лица. Люди и раздавались перед ним, и в то же время каждый хотел быть поближе, все тянули к Алеше руки, и все эти руки он жал, и несколько раз чувствовал, как кто-то сзади просто трогал его платье. И кругом были любящие, боготворящие, восторженные глаза! Слитный и мощный шум толпы то тут, то там прорезали высокие бабьи выклики… Толпа притихла только, когда Алеша со «стариками» ушел в контору подписывать «окончательную бумагу»… Стачка окончилась Алешиной победой, люди оставили фабрику и мирно разошлись по домам, и все шли почти как пьяные, как бы с какого-то священного праздника, восхищаясь и удивляясь необыкновенности пережитого.
Алеша уехал на вечернем поезде, несмотря на риск заночевать в Чудове. Откровенно говоря, сбежал. Ему было нестерпимо, мучительно стыдно, до того стыдно, что оставшись один в купе, он даже заскулил в голос и запустив пятерню в волосы, несколько раз с силой дернул сверху вниз. Эти влюбленные, обожающие, полные слез глаза! Эти с жадностью тянущиеся к нему руки, эти почти истерические выклики вокруг! Эта боготворящая его толпа! Да, он сделал для них все, что мог, но все равно не мог отделаться от чувства, что в чем-то, в самом главном, обманул их. Они сейчас поминают его, как какого-то земного бога, взявшего на себя их беды, чуть ли не как мессию, спустившегося к ним с небес. А он ведь только исполнил свой долг перед ними, только пообещал им вернуть малую часть ими же заработанного за семь тучных лет! Они сотворили себе кумира из Алеши, они теперь будут на него молиться – да уже и молятся! «молимси», сказал добрый Михалыч… Избави, Господи! Ни уснуть, ни отвлечься от этих мыслей Алеша был не в силах, а впереди была еще невыносимо долгая одинокая ночь в поезде или на вокзале. Нет, лучше всего сейчас было бы провалиться сквозь землю! Какой стыд, Господи, какой стыд!