Божественное пламя
Шрифт:
— Я помню. Гефестион, конечно.
Филипп постарался, чтобы его голос прозвучал непринужденно. Меньше всего он хотел разрушить сложившееся положение вещей, снимавшее бремя с его души, в которой навечно запечатлелись любовные картины Фив: юноша и мужчина, в котором юноша видит образец. Где-то это было в порядке вещей, но Филипп ни одного человека на свете не желал видеть облеченным такой властью над его сыном. Даже Птолемей, относящийся к мальчику по-братски и любящий женщин, имел слишком сильное влияние. И как было не тревожиться за Александра, с его поразительной красотой и тягой к юношам много старше себя? Случайная прихоть, странный каприз внезапно привлекли его к мальчику, бывшему ровесником почти что день в день. Уже несколько недель они были неразлучны. Александр,
Достаточно было тревог за пределами царства. Прошлым летом пришлось снова усмирять иллирийцев на западной границе, победа стоила Филиппу не только многих забот, горя и скандалов, но и разрубленного мечом колена, которое до сих пор заставляло хромать.
В Фессалии все складывалось удачно: он привел к повиновению дюжину местных князьков, уладил миром два десятка войн из-за кровной вражды — и все, за исключением одного-двух честолюбивых вождей, остались довольны. Но он потерпел неудачу в Афинах. Даже после Пифийских игр, на которые афиняне отказались прислать своих граждан из-за того, что он вручал там награды, царь все же не сдался. Его ставленники в один голос говорили, что афинян можно было бы образумить, если бы болтуны-ораторы не сбивали народ с толку. Афинские политики в первую очередь заботились о том, чтобы не были урезаны общественные пособия: при малейшей угрозе системе подачек не прошло бы ни одно предложение, если бы даже речь шла о спасении родины. Филократ был обвинен в государственной измене и вовремя бежал из Афин: вскоре ему вынесли смертный приговор. Филипп назначил ему щедрое содержание и обратил свои надежды на людей, слывших неподкупными, на тех, кто желал союза с Македонией, полагая, что так для Афин будет лучше всего. Они убедились, что сейчас все помыслы царя обращены к малоазийской Греции. Теперь им оставалось убедить сограждан в том, что меньше всего Филиппу нужна дорогостоящая война с Афинами, в которой — проигравший или победитель, безразлично — он предстанет врагом Эллады именно в то время, когда ему приходится укреплять тыл.
И этой весной Филипп отправил в Афины новое посольство с предложением пересмотреть мирный договор, если выдвинутые афинянами поправки будут разумны. Афиняне снарядили своего посла, старого друга Демосфена, некоего Хельгесиппа, известного в своем кругу под прозвищем Хохолок, данным из-за его длинных женоподобных локонов, уложенных на макушке и перевязанных лентой. В Пелле стало ясно, почему выбор пал на него: к неприемлемым условиям, выставленным Афинами, он присовокупил, уже от себя лично, безобразную грубость. Не было ни малейшей опасности для Афин, что Филипп перетянет его на свою сторону. Хохолок устраивал союз афинян с фокейцами, само его присутствие было оскорблением. Он приехал и уехал, и Филипп, который до этого не требовал от фокейцев ежегодной пени за разграбленный храм, дал им знать, что платить придется сполна.
Потом в Эпире, царь которого недавно умер, жадные родичи заварили свару за трон. Умерший царь едва ли был чем-то большим, чем одним племенным вождем среди множества других, и стране грозила многолетняя смута, если бы трон не поддержала чья-то всесильная рука. Филипп, видя в этом благо для Македонии, готов был посадить в Эпире своего ставленника. Впервые в жизни он удостоился благословения жены, поскольку выбрал ее брата, Александра. Филипп, впрочем, рассчитывал, что тот сообразит, чью сторону держать выгоднее, и постарается обуздать Олимпиаду, по крайней мере, он не будет принимать участия в ее интригах и может стать полезным союзником. К сожалению, дрязги в Эпире не терпели промедления, и царь не мог остаться в Пелле на встречу с философом. Хромая к своей боевой лошади, он послал за сыном и сообщил ему это. Больше он ничего не сказал. Он много лет был дипломатом, и один его глаз все еще оставался зрячим.
— Он приезжает, — сказала Олимпиада дней
десять спустя, — завтра в полдень. Не забудь, что ты должен быть дома.Александр стоял подле маленького ткацкого станка, за которым его сестра трудилась над чудесной каймой. Она не так давно овладела искусством сложного узора и страстно ожидала слов восхищения. Теперь они стали друзьями, и Александр был великодушен в своих похвалах. Но слова матери заставили его встрепенуться, как лошадь, которая навострила уши.
— Я приму его, — продолжала Олимпиада, — в зале Персея.
— Я приму его, мама.
— Ну конечно, ты должен там быть. Я так и сказала.
Александр прошелся по комнате. Клеопатра, забыв обо всем на свете, стояла с челноком в руке, переводя глаза с брата на мать. Привычный ужас исказил ее лицо.
Александр похлопал по своему блестящему кожаному поясу.
— Нет, мама, это мой долг теперь, когда отца нет дома. Я принесу извинения и представлю ему Леонида и Феникса. Потом приведу его сюда наверх и представлю тебе.
Олимпиада поднялась со своего кресла. В последнее время мальчик быстро рос, она была не намного его выше.
— Ты хочешь сказать мне, Александр, — отчеканила она, — что не желаешь, чтобы я присутствовала на приеме?
Он промолчал. Олимпиада отказывалась верить этому молчанию.
— Это маленьких мальчиков представляют взрослым их матери. Не так встречают софиста молодые ученики. Мне почти четырнадцать, я справлюсь с этим человеком сам.
Ее подбородок дернулся вверх, спина напряглась.
— Это твой отец сказал тебе?
Вопрос был неожиданным, но Александр знал, к чему она клонит.
— Нет, — сказал он, — мне не нужны слова отца, чтобы знать, что я мужчина. Я сказал ему сам.
На ее скулах выступили пятна; волосы, казалось, сами поднялись рыжей волной, серые глаза расширились. Очарованный, он тонул в их взгляде, думая, что в мире нет других столь опасных глаз.
— Так, значит, ты мужчина! И я, твоя мать, которая родила тебя, вынянчила, выкормила, сражалась за твои права в те дни, когда царь готов был прогнать тебя, как приблудную собаку, чтобы признать своего ублюдка…
Она смерила сына негодующим взглядом, как полновластная хозяйка. Он ни о чем не спрашивал, — мать хотела причинить ему боль — и этого было достаточно. Слово летело за словом, как горящие стрелы.
— Я, которая каждый день жила только для тебя с тех пор, как ты был зачат, — о да, задолго до того, как ты увидел свет солнца, которая ради тебя проходила через огонь и тьму и спускалась в дома смерти! Теперь ты переметнулся к нему, чтобы унижать меня, как деревенскую бабу. Теперь я могу поверить, что ты его сын!
Он стоял молча. Клеопатра выронила челнок и выкрикнула торопливо:
— Отец — дурной человек. Я не люблю его. Я люблю одну маму!
На нее никто не посмотрел. Она заплакала, но ее никто не услышал.
— Придет время, когда ты вспомнишь этот день.
«Да уж, — подумал он, — такое не забывается».
— Ну? Тебе есть что ответить?
— Прости, мама. — Его голос начал ломаться, сейчас он пустил предательского петуха. — Я прошел испытания. Теперь я должен жить как мужчина.
Впервые она рассмеялась ему в лицо, как смеялась в лицо его отцу.
— Прошел испытания! Глупое дитя. Ты будешь хвалиться этим, когда ляжешь с женщиной.
Она осеклась. В комнате повисло гнетущее молчание. Клеопатра незаметно выбежала за дверь. Олимпиада кинулась в кресло и разразилась гневными рыданиями.
Он еще постоял, опустив голову, потом, как это часто бывало раньше, подошел к ней и погладил ее волосы. Она плакала у него на груди, задыхаясь, перечисляла нанесенные ей обиды и несправедливости, со слезами кричала, что больше не хочет видеть свет солнца, если и сын покинет ее. Александр сказал, что любит ее, что она и сама хорошо это знает. На такие уговоры всегда уходило много времени. В конце концов, — царевич и сам не знал, как это произошло, — между ними было решено, что он примет софиста сам, с Леонидом и Фениксом, и вскоре Александр ушел. Он не чувствовал ни позора, ни торжества — только предельную опустошенность.