Бортпроводница
Шрифт:
– Сначала выпей, – предложила она.
– Все так плохо?
– Я выпью вместе с тобой.
Она надела туфли, стараясь не зацикливаться на своих грязных ногах, взяла спутника за руку и повела в бар. Она не собиралась делиться с новым знакомым историей о молодом менеджере хедж-фонда, который умер в постели рядом с ней на Аравийском полуострове. Во всем мире не нашлось бы столько текилы, чтобы Кэсси пересказала этот кошмар. И потому, пока они подначивали друг друга на каждую следующую порцию выпивки – вторую, третью, четвертую, – она рассказывала о пассажирах, которые пытаются открыть люки на высоте десять тысяч метров, и о парочках, искренне считающих, что никто не видит, как
Она поделилась историей о рок-звезде, который скупил для себя и своей свиты весь салон первого класса.
– Мне нельзя было с ним разговаривать. Напитки и еду мне пришлось описывать шепотом на ухо его телохранителю. Нельзя было даже встречаться с ним взглядом. Мы летели ночью, в Берлин, а этот мужик и глаз не сомкнул. Хотя свет был приглушен и вся его команда, включая телохранителя, крепко спала, он трижды заходил в туалет, чтобы переодеться, и каждый его следующий наряд был круче предыдущего. Часа полтора он щеголял в золотом спортивном костюме с блестками и туфлях на платформе, и единственным его зрителем была я.
Она рассказала, куда в самолете обычно прячут смирительные ремни, и о разных ситуациях, когда они ей потребовались, чтобы унять пассажира.
А потом она рассказала о Хьюго Фурнье. Она не знала, слышал ли он это имя, но сама история наверняка была ему известна. И скорее всего, Бакли считал ее городской легендой. Но зря. Кэсси была там. Она работала на этом рейсе.
– Значит, летим мы из Парижа в Нью-Йорк. Я часто запрашиваю себе этот рейс. Тогда я была моложе, так что реже на него попадала. Это было восемь лет назад. А когда попадала, обычно мне доставался бизнес-класс.
– Это плохо?
– Нет, просто иногда там сложнее работать. На некоторых самолетах в первом классе у всех есть кушетки, и пассажиры выключаются сразу. В экономклассе работы вообще не так уж много. Но в бизнесе тридцать два места, а обслуживание почти такое же, как в первом классе. И пассажиры меньше спят. Поэтому для бортпроводников бизнес менее желателен, а значит, если ты там работаешь, ты как бы ниже рангом.
– Ясно.
– Ну вот, а этот рейс забит под завязку, ни одного свободного места. Примерно через час после пролета над Ирландией мы в бизнесе подаем десерт, и мужик, который летает нашей авиакомпанией чуть ли не вечность, проталкивается мимо меня в первый класс к старшей бортпроводнице. От него прямо разит адреналином, и мне приходит в голову, что случилась какая-то поломка. Я буквально подумала, что загорелся двигатель. Секунд тридцать спустя старшая бортпроводница спрашивает через интерком, есть ли на борту доктор или медсестра. Голос у нее спокойный, но я слышу в нем легкую дрожь. Естественно, я чувствую облегчение, что мы не падаем в океан.
– Естественно.
– Находится доктор. Даже два. Один во втором классе, один в бизнесе, и оба бросаются к месту «е» в двадцать четвертом ряду, где сидит Хьюго Фурнье, старый толстый диабетик, у которого начался сильный сердечный приступ. Врачи – мужчина и женщина – вместе с бортпроводниками укладывают его на пол перед кухней рядом с запасным выходом, потому что там больше всего пространства. Достают дефибриллятор и начинают трудиться над мужиком, не жалея сил. Врачи за сорок минут непрерывной работы перепробовали все, но увы… Люди в салоне понимают, что происходит. Его жена в истерике. Она вопит, умоляет и плачет. Язык не повернется ее винить. Довольно неприглядное
зрелище, но страдает-то она по-настоящему.– Боже…
– Во-во. Но теперь нам – экипажу, понимаешь? – нужно что-то делать с телом. Мы не можем посадить его в кресло. Он в центре экономсалона, и хотя места там дешевые, люди как-то не хотят лететь рядом с трупом. К тому же он покрыт рвотой. Мы, конечно, можем почистить его рубашку и штаны, но запах никуда не денется. А с телом произошло то, что происходит, когда человек умирает. Бедняга Хьюго Фурнье обделался.
Бакли закрыл лицо ладонями и покачал головой.
– Я и правда слышал эту историю.
– Конечно слышал.
– Вы засунули его в туалет до конца рейса?
– Я в этом не участвовала, но да, экипаж так и сделал. Вообще-то, я была за то, чтобы попросить кого-то из первого класса уступить кушетку, но старшая бортпроводница отказалась. Я предлагала положить его на место «а» или «эл», чтобы практически никто его не видел и не нюхал. Но она даже не попыталась попросить. Так что, да, врачи и два бортпроводника запихали его в туалет посередине салона, справа по борту. Врач – довольно категоричный тип, как потом выяснилось, – сказал, что это было как втиснуть ногу сорок пятого размера в ботинок сорок третьего.
– И вы не развернули самолет?
– Нет. Мы уже были посреди Атлантики и не хотели причинять неудобства пассажирам. Двести пятьдесят восемь человек, можешь себе представить? Поэтому в результате неудобно было только одному. Вернее, одной – вдове. Очень шумной вдове.
– Изумительно.
– Или отвратительно.
– Да ты прям Шехерезада, – заметил Бакли.
– Мы в большинстве своем довольно неплохие рассказчики, – согласилась Кэсси. – Мы короли и королевы унижения.
– Так откуда, говоришь, ты только что прилетела?
– Я не говорила.
– Ладно, так откуда?
Такой простой вопрос. Ответ состоял из одного слова. И все же сейчас она не могла заставить себя его произнести – это было как проснуться посреди ночи в темной комнате и включить прожекторы.
– Из Берлина, – солгала она и приготовилась в красках описать поездку, если понадобится.
– И тебе все равно нравится твоя работа? – спросил он.
Кэсси откинула назад голову, словно перекатывая тяжесть, пришедшую с четвертой стопкой текилы. Только что солгав, она почувствовала острое желание в чем-нибудь сознаться, дать собеседнику что-то настоящее. Потребность в признании казалась непреодолимой.
– Если идешь в профессию так рано, как я, сразу после колледжа, обычно это означает, что ты от чего-то бежишь. Тебе просто необходимо вырваться. Удрать. Для меня это не был выбор профессии. В каком-то смысле это даже не был выбор. Просто дорога, которая куда-то ведет.
– Бегство?
– Можно сказать и так.
– От чего?
Время приближалось к часу ночи. Они сидели на табуретах у барной стойки, глядя друг на друга. Кэсси вытянула руки и засунула пальцы в передние карманы его джинсов, игриво замыкая его на себя. Из-за выпитого Бакли с трудом фокусировал взгляд, и это ей нравилось. Она бы не удивилась, узнав, что в ее глазах тоже гуляет пьяное безрассудство.
– У подножия Камберлендских гор в Кентукки лежит городок под названием Гроверс-Милл, довольно самобытный.
– Где-где?
Она покачала головой и промурлыкала тихим голосом, как ветер в ночи:
– Тсc. Я Шехерезада. Это тихий и спокойный городок. В нем мало что происходит. Представь девочку, шестиклассницу. Ее светлые волосы собраны в пучок на затылке, потому что она воображает себя балериной, и к умеренности она не склонна. Никогда не была склонна и, увы, никогда не будет.
– Это ты.