Чтение онлайн

Сомнения Церетели в достоверности обвинений большевиков подтверждает и опубликованное в главной газете Партии народной свободы (кадетов) «Речь» от 9 июля обращение «К русскому обществу»: «Чинами министерства юстиции, участвовавшими в разоблачении деятельности Ленина и др., составлен следующий протокол. О готовящемся вооружённом восстании стало известно ещё с вечера 2 июля, о чём немедленно было сообщено штабу Петроградского военного округа и министру юстиции П. Н. Переверзеву, который сделал срочный доклад Временному правительству. К вечеру 3 июля появились первые вооружённые демонстранты и началась стрельба из пулемётов. Стало известно, что демонстранты распространяют слухи об аресте членов Временного правительства, в том числе и А. Ф. Керенского, и о государственном перевороте. Обычное вечернее заседание Временного правительства не состоялось. Утром 4 июля министерство юстиции было ещё в неизвестности о мерах, принятых к предотвращению попытки государственного переворота. Приблизительно в полдень 4 июля составители этого протокола, явившись по делам службы в штаб Петроградского военного округа, где находился министр юстиции, имели возможность установить следующее: некоторые члены Временного правительства вместе с Исполнительным комитетом находились фактически в плену в Таврическом дворце, окружённые вооружёнными демонстрантами, причём из Исполнительного комитета по телефону просили выручить и справлялись, послана ли артиллерия. Члены Временного правительства Н. В. Некрасов и Терещенко ушли

из штаба, ни с кем не попрощавшись, ещё до прихода вызванной главнокомандующим артиллерии. Составителям этого протокола стало известно, что нет точных сведений о настроении воинских частей и не может быть правильности учёта соотношений сил. Тогда нам пришла мысль, что в этот критический для родины и свободы момент надобно немедленно опубликовать имеющиеся у нас данные, могущие служить достаточным основанием к уяснению народу истинной подкладки развёртывающихся событий. Полагая, что надо принять на себя весь риск и страх опубликования, но не находя свои имена достаточно авторитетными, мы сообщили эти данные двум общественным деятелям — известному народовольцу-шлиссельбуржцу В. С. Панкратову и б. члену 2-й Гос. Думы лидеру с.-д. фракции Г. А. Алексинскому. Эти общественные деятели немедленно согласились с нашим мнением и предложили дать свои имена. Нельзя было терять ни часа, так как мы понимали, что через несколько часов будет поздно… Тогда были поставлены в известность некоторые члены Временного правительства, в том числе и министр юстиции П. Н. Переверзев, об инициативе частных лиц. Министр юстиции после переговоров со своими товарищами по кабинету заявил, что официального сообщения сделано быть не может, но со стороны присутствующих членов Временного правительства не будет чиниться препятствий частной инициативе. Тогда было приступлено к составлению сообщения, подписанного Алексинским и Панкратовым… При содействии одного из членов кабинета сообщение это было сдано в бюро печати при Временном правительстве» (выделено мной. — А. А.-О.).

Как впоследствии стало известно, именно вокруг необходимости опубликования сомнительных сведений в печати в правительстве разразился настоящий кризис, начавшийся с отставки оказавшегося в центре событий министра юстиции Переверзева и вызвавший в итоге отставку главы кабинета кн. Львова.

Таинственные же исчезновения из штаба Петроградского военного округа министров Некрасова и Терещенко, о которых упоминает Церетели, отчасти объясняются в воспоминаниях Керенского: «Вечером 4 июля я получил известие о прибытии в Петроград крупного отряда моряков из Кронштадта и срочную просьбу от князя Львова немедленно вернуться. Пообещав генералу Деникину, сильно обеспокоенному моим внезапным отъездом, вернуться к началу назначенного на 9 июля наступления, я на следующий день выехал в столицу. На одной из станций при подъезде к городу ко мне присоединился Терещенко, ознакомивший меня с последними новостями и предупредивший, что князь Львов окончательно решил выйти из Временного правительства» [82] . То, что Керенский отделяет «последние новости» от близкой отставки Львова, а также то, что Терещенко встречал Керенского на подъезде к Петрограду, говорит, что самой последней новостью, с которой Терещенко неминуемо должен был познакомить Керенского, — это начавшаяся в тот же день, 5 июля, антибольшевистская кампания в «Живом слове».

Таким образом, весь путь сообщения, буквально взорвавшего общественное мнение и приведшего в итоге к смене состава Временного правительства — от Керенского, Некрасова и Терещенко к чинам Министерства юстиции, которые «составили» заявление Алексинского и Панкратова (те, в свою очередь, лишь его подписали), к министру Переверзеву и в Бюро печати при Временном правительстве, где оно было впервые опубликовано в бюллетене, и только затем перепечатано «Живым словом», говорит о его фальсификации.

С учётом изложенного становится очевидным, что Алексинский и Панкратов были привлечены к «делу» исключительно для придания ему правдоподобности. Однако это обстоятельство ничуть не смутило одного из фигурантов: Алексинский продолжил опубликование документов — так, будто бы он сам в действительности являлся инициатором и источником скандального «разоблачения». Газета «Новое время» 13 (26) июля сообщила о том, что «вышел в свет журнал Алексинского и Добронравова „Без лишних слов“, в котором опубликованы документы, устанавливающие безусловную связь Ленина и его ближайших сотрудников с германским генеральным штабом… Главный документ — секретное письмо начальника верховного главнокомандующего генерала Деникина военному министру Керенскому (16 мая 1917 г. № 3719): „Милостивый государь Александр Фёдорович, 25 апреля с. г. к нам в тыл на фронт VI армии был переброшен немцами прапорщик 16 Сибирского стрелкового полка Ермоленко, который на допросе в штабе VI армии и в вверенном мне штабе показал, что он с 1914 года находился в плену в Германии; там на его имя поступала по ошибке большая украинская литература и корреспонденция, адресованная не ему, Дмитрию Спиридоновичу Ермоленко, а Степану Спиридоновичу Ермоленко, по-видимому, популярному политическому деятелю, так как почта была из Львова, Вены и других мест. Вероятно на основании этой переписки немцы заключили, что в лице прапорщика Ермоленко они имеют крупного и влиятельного представителя целой политической партии, и решили воспользоваться им в своих целях. Ермоленко было предложено отправиться под видом бежавшего из плена в Россию, где, освободившись от военной службы, вести в самом широком масштабе, не жалея денег, агитацию путём каких угодно способов и средств с целью добиться: 1) смены Временного правительства и в особенности ухода министров Милюкова и Гучкова; 2) отделения от России Украины в виде самостоятельного государства; 3) наискорейшего заключения мира России и Германии. После долгих упорных уговоров со стороны немцев и по совету своих товарищей пленных офицеров прапорщик Ермоленко согласился на предложение получить на первые расходы 1500 рублей и назначение ему содержания 8000 рублей ежемесячно, после чего он был тайно перевезён к нам в тыл… По объяснению тех же германских офицеров, после берлинского съезда социалистов, происходившего с участием Ленина и Скоропись-Иолтуховского, Ленин был ими командирован с теми же целями и задачами. Деньги Ленину привозят командируемые им в Стокгольм лица, через которых он держит с Берлином связь… Сообщая изложенное, прошу вас не отказать уведомить меня о принятом вами решении. Прилагаю при сём документы, полученные от прапорщика Ермоленко, который временно задержан в Могилеве. Уважающий вас Деникин“».

Столь же очевидно и то, что продолженная в журнале «Без лишних слов» кампания также направлялась из Временного правительства не без участия его нового министра-председателя Керенского, поскольку именно он в качестве военного министра был первым адресатом письма будущего предводителя Белого движения А. И. Деникина. Не случайно затем, уже будучи одновременно министром-председателем, а также военным и морским министром, Керенский же, напомним, выдал 10 августа ордер на конфискацию тиража и рассыпания набора большевистской газеты «Солдат и рабочий». До того именно Керенский в течение почти двух месяцев не давал хода «протоколу Ермоленко», справедливо полагая, что изложенные в нём «факты» слишком неправдоподобны,

и выжидая момента, когда для его публикации появится более удобный момент. Именно Керенский последовательно, в течение длительного времени, привлекая на свою сторону членов кабинета, Некрасова и Терещенко, вёл упорную, хотя и оказавшуюся в итоге безуспешной борьбу против большевиков.

Выводы эти могли бы казаться лишь вероятными, но не обязательно совпадающими с действительностью, если бы не свидетельства непосредственных участников тех событий и прежде всего самого министра-председателя Керенского: в своих мемуарах он прямо сообщает, что после получения в мае от Деникина протокола допроса прапорщика Ермоленко он, совместно с министрами Терещенко и Некрасовым и по согласованию с возглавлявшим тогда правительство кн. Львовым, затеял специальное сверхсекретное расследование, результаты которого и попали в прессу без его участия и ведома, поскольку он во время июльского выступления в Петрограде находился с инспекцией на фронте. «В начале июля, когда наше расследование, принесшее плодотворные результаты, близилось к завершению, министру юстиции Переверзеву были вручены соответствующие документы для проведения необходимых арестов, — напишет впоследствии Керенский. — Министр получил инструкцию никому не показывать эти документы без специального разрешения Львова и лично отвечать за их сохранность [зачем же тогда их было вообще „вручать“?! — А. А.-О.]. Вечером 4 июля, когда Таврический дворец был окружён огромной толпой до зубов вооружённых солдат и матросов, участвующих в организованном большевиками мятеже, Переверзеву и его помощникам положение показалось настолько серьёзным, что они впали в панику и, не спросив у Львова разрешения, выступили с заявлением для прессы о связи между организаторами демонстраций и немцами».

Между тем, по свидетельству Керенского, сама идея «сверхсекретного расследования» возникла отнюдь не спонтанно: начало его альянсу с министрами Некрасовым и Терещенко на почве этого расследования было положено визитом в Петроград французского министра-социалиста Альбера Тома: «В середине апреля в Петроград прибыл французский министр военного снабжения Альбер Тома. Он привёз и передал князю Львову некую исключительно важную информацию о связях группы большевиков, возглавляемой Лениным, с многочисленными германскими агентами. Однако француз выдвинул условие, чтобы источник этой информации был раскрыт лишь тем министрам, которые займутся расследованием этого вопроса. На состоявшемся несколько дней спустя секретном совещании князь Львов с согласия Тома поручил провести расследование по этому важному делу Некрасову, Терещенко и мне».

В какой степени возможно доверять воспоминаниям Керенского, теперь установить не представляется возможным. Однако откровенность экс-главы Временного правительства не оставляет сомнений по крайней мере в следующем. Во-первых, Ленин был абсолютно прав, когда, по свидетельству самого Керенского, сразу после Февральской революции, повторим, инструктировал товарищей по партии: «Наша тактика: полное недоверие; никакой поддержки новому правительству; Керенского особенно подозреваем; вооружение пролетариата — единственная гарантия». Действительно, как это становится очевидным из взаимоотношений Временного правительства с французским министром Альбером Тома, в вопросах внешней политики и ведения войны русское правительство во главе с кн. Львовым, а затем и с Керенским в качестве министра-председателя менее всего исходило из национальных интересов, но более — из интересов правительств союзных держав и обязательств, данных ещё правительством царским (и тогда в чём же, как справедливо задавался вопросом Ленин, заключалось отличие политики Керенского от политики самодержавия — и в отношении к войне, и в отношении ко внутренним делам, к положению малоимущей бесправной массы в городе и на селе?!).

Во-вторых, Альбер Тома, которому русское правительство оказывало в Петрограде чуть ли не царские почести (по свидетельству многих газет того времени), «привёз и передал князю Львову» отнюдь не «некую исключительно важную информацию о связях группы большевиков, возглавляемой Лениным, с многочисленными германскими агентами», а скорее всего давно растиражированную информацию о взаимоотношениях Парвуса-Гельфанда с Германией и будто бы передаче через него средств большевикам: Парвусу было выгодно хождение такой информации для того, чтобы скрыть использование средств не по назначению. В ином случае, если бы информация, переданная Альбером Тома кн. Львову действительно содержала бы доказательства связей большевиков с Германией, об этом стало бы известно если и не сразу, то с началом газетной кампании против большевиков (не было бы смысла скрывать лишние доказательства), или во всяком случае Керенский и другие участники тех событий сообщили бы об этом в своих мемуарах.

Без точного ответа, однако, оставался бы вопрос о том, существовал ли в реальности сам прапорщик Ермоленко и, соответственно, протокол его допроса с дополнением. По всем признакам прапорщик Ермоленко не только существовал, но и по возвращении на родину из плена добровольно сдался военным властям: в ином случае непременно сообщалось бы о его «поимке». Однако все основанные на допросе этого прапорщика сообщения о Ленине, поданные в прессе как «неопровержимые доказательства», были лишь изложением того, что этому чину русской армии рассказали германские (!) офицеры Шидицкий и Люберс. Это неоднократно подтверждал сам прапорщик — сначала в протоколе допроса, а затем в появившемся зачем-то «дополнении» к протоколу, опубликованному в том же номере газеты «Новое время» от 13 (26) июля, где помещено письмо Деникина Керенскому: «1) Я командирован в Россию с такими же задачами, какие возложены на Иолтуховского, выехавшего из Берлина 26–28 апреля н. ст. 1917 г., находящегося, кажется, в Киеве, а также и Ленина, а именно: 2) Ленину поручено пропагандировать мир и стараться всеми силами к подорванию к Временному правительству доверия народа и стремиться к смещению во что бы то ни стало, министров военного Гучкова и иностранных дел Милюкова… 4) Расходы по проведению всего этого не ограничены; деньги от германского правительства получаются следующим порядком: в Стокгольме при германском посольстве находится некто Свендсон, через которого Ленин и Иолтуховский получают чеки на русские банки… Подписал прапорщик 16 Сибирского стрелкового полка Дмитрий Спиридонович Ермоленко».

Кроме того, благодаря (насколько возможна благодарность в этом случае) продолжению Алексинским публикаций по этому делу был получен и ответ на вопрос о том, зачем офицерам германского генштаба понадобилось разглашать безвестному до того прапорщику мельчайшие подробности будто бы имевшихся связей со штабом большевиков: германские офицеры ошибочно полагали, что имеют дело с известным политическим деятелем, а не с младшим офицерским чином.

Однако недоумение вызывает сам факт сообщения германскими офицерами русскому военнопленному (пусть и пользующемуся, как они ошибочно полагали, авторитетом) сведений о политической агентуре в России и на Украине: не в правилах секретных служб разглашать имена своих агентов. Недоумение вызывает и то, зачем Шидицкий и Люберс сообщили Ермоленко такие подробности финансирования большевиков, как существование при германском посольстве в Стокгольме специального агента Свендсона, а также названия банков в Германии («Дисконто-Гезельшафт»), Швеции («Виа-Банк») и России (Сибирский банк), через счета которых будто бы осуществлялось это «тайное» финансирование: ведь прапорщик мог так и не пойти на сотрудничество, или сделать вид, что согласился на него, но после перехода границы добровольно сдался русским властям, — как он в действительности и поступил. Возникает ощущение, что эти «подробности» были добавлены впоследствии к реальному рассказу для придания ему убедительности и скорее всего не кем иным, как Керенским и другими заинтересованными членами кабинета.