Больше, чем это
Шрифт:
Соседские заборы с обеих сторон будто давят – после американских-то просторов, уже ставших привычными. Лужайка заросла какими-то метелками и сорняками, достающими Сету почти до макушки, даже когда он стоит на террасе. У дальнего забора виднеется покатая верхушка старого бетонного бункера времен Второй мировой. Мама сперва превратила его в гончарную мастерскую, но по назначению почти не использовала, поэтому вскоре там образовался склад старых велосипедов и поломанной мебели.
За дальним забором высится насыпь, ощетинившаяся поверху колючей проволокой. Дальше ничего не видно, потому что дальше склон.
Но какой же это ад, если
Сет отводит глаза, подходит к краю террасы и, подавшись вперед, готовится отлить в высокую траву.
Ничего.
Ничего.
Он кряхтит от усердия.
Все равно ничего.
Пока наконец под возглас искреннего облегчения в заросли не ударяет жуткая на вид темно-желтая струя.
Сет тут же взвизгивает от боли. Словно кислотой мочишься. Он в растерянности опускает взгляд.
Присматривается.
По всем бедрам и лобку мелкие порезы, ссадины, синяки. В завитушках на лобке запутался какой-то белый пластырь, на голом бедре болтается еще один.
Морщась, он заканчивает мочиться и принимается внимательнее осматривать собственное тело при солнечном свете. На локтевых сгибах тоже сплошные порезы и царапины, такой же пунктир на каждой ягодице. Сет подцепляет пальцем бинты на торсе, пытаясь заглянуть под них. Липучка держит крепко, но в конце концов ее все же удается оторвать. С изнанки у бинтов какая-то непонятная фольга, которая отходит вязкой массой, прихватывая с собой волоски с груди – Сет ими, впрочем, все равно не особенно дорожил. На руках и ногах бинты сделаны так же. Он разматывает и разматывает, оставляя саднящие проплешины в растительности на теле и находя все новые царапины и порезы.
Наконец бинты размотаны и свалены кучей на террасе. Посеревшие от пыли, они бликуют металлической изнанкой, словно нарочно слепя глаза. Никаких надписей на них, судя по всему, нет, и такой странной фольги Сет не видел прежде ни в Америке, ни в Англии.
Он пятится от бинтов подальше. Что-то в них чудится инопланетное. Что-то чужое. Захватническое.
Обхватив себя руками покрепче, Сет содрогается в ознобе, хотя солнце припекает с прежней силой. Теперь он совсем голый, и это нужно срочно как-то исправлять, потому что иначе он чувствует себя до жути уязвимым – буквально весь как на ладони. Где-то рядом таится угроза, она вдруг ощущается совершенно отчетливо. Сет оглядывается на забор, за которым – он помнит – притаилась невидимая отсюда тюрьма, но опасность не там, не в очевидном. Вся эта пыль и сорняки маскируют какую-то иллюзорность. Земля под ногами, якобы твердая, в любой момент может рассыпаться в прах.
Сет стоит, дрожа на солнцепеке, под ясным голубым небом без единого самолета. Потраченные на добывание еды и питья силы вдруг разом покидают его, и изнеможение накрывает с головой, словно одеялом. Он совсем выдохся, он выжат до капли.
Не разжимая объятий, он поворачивается к дому.
Дом ждет, никуда не делся, держа наготове припасенное воспоминание.
9
«Посмотрим, – набрал Сет на экране телефона. – Ты же знаешь мою маму».
«Что ей на этот раз не так?» – ответил Гудмунд.
«Четверка по истории».
«В Америке это называется «В», дундук. Твою маму колышут ОТМЕТКИ?!?! Она в каком веке застряла?»
«Не в этом. Сам дундук, такие простыни катать».
Телефон почти сразу же откликнулся вибрацией входящего звонка, и Сет не удержался от улыбки.
– Яже сказал, посмотрим, – прошептал он в трубку.
– Что ее не устраивает? – возмутился Гудмунд. – Она мне не доверяет, что ли?
– Нет.
– Надо же, я и не думал, что она такая умная.
– Никто не думает. Поэтому она все время злится. Мы тут уже восемь лет, а с ней по-прежнему разговаривают, как с иностранкой, громко и раздельно.
– А она что, не иностранка?
– Ну, из Англии, но язык ведь тот же.
– Не совсем. Ты чего шепчешь?
– Они думают, я еще сплю.
Сет прислушался, не вставая с кровати. Мама топала туда-сюда, разыскивая оуэновский кларнет. Сам Оуэн в соседней комнате играл в компьютерную игру, полную драматичных гитарных соло. Все это перемежалось периодическим стуком молотка из кухни внизу, где отец уже почти год сколачивал какую-то рассчитанную на три месяца самоделку. Типичное субботнее утро, так что нет, спасибо, он лучше полежит тут, пока никто не дергает…
– СЕТ! – донеслось из коридора.
– Мне пора, – бросил он в трубку.
– Давай, Сетти, приходи, – уговаривал Гудмунд. – Сколько раз тебя звать? Предки свалили за город – это же просто открытым текстом сказано: «Гуляем!» Когда еще шанс выпадет? Один год остался, а дальше разъедемся кто куда.
– Я постараюсь, – скороговоркой заверил Сет, слыша приближающиеся тяжелые шаги мамы. – Перезвоню. – Дверь распахнулась, едва он нажал отбой. – Эй, а стучать кто будет?
– Тебе нечего от меня скрывать.
Мама кривовато усмехнулась – Сет знал, это она так извиняется.
– Еще как есть, ты даже не представляешь.
– Кто бы сомневался. Вставай. Нужно собираться.
– А мне зачем?
– Ты не видел кларнет Оуэна?
– Он вполне продержится час…
– Видел или нет?
– Ты меня совсем не слышишь?
– А ты меня слышишь? Где чертов кларнет?
– Откуда я знаю? Я ему в дворецкие не нанимался.
– Последи за языком! – рявкнула мама. – Ты же знаешь, он рассеянный. Не такой собранный, как ты. С тех самых пор, как…
Она не закончила. Не просто умолкла, а оборвала фразу на полуслове. Сету пояснений не требовалось.
– Не видел я кларнет. И все равно не понимаю, зачем мне там с ним сидеть.