Чтение онлайн

Вот так вот… Стоит перестать спрашивать себя, имеешь ли ты право на такие мысли… Ааа, ааа, все равно.

Вернулась Эммале и обняла Сэиланн за плечи. Богиня потерла глаза, потому что их жгло изнутри.

– А еще я открыла срединный колодец в этом городе, чтобы все могли брать чистую воду, не платя денег – сказала она. – Я прогоню многоножек и мокриц. Я вам тут все переделаю… Если захотите. Вы ведь захотите, да? Если не захотите, я заставлю! Неживое – в могилу, живое – к оружию! Так определенно будет лучше. Ай! Иииии…

– Лучше, лучше… – проворчала Эммале, вздыхая. – А если я попрошу

тебя заплакать?

– Но ведь я же довольна! – вывернулась из объятий Сэиланн и страшно оскалилась. – Я довольна! С чего мне плакать? Я что, девочка?!

– А ты все равно плачешь – не испугалась Эммале. – Завоевала половину Исха и краюшку от Айда, сидишь тут довольная и плачешь. Потому что армию кормить нечем.

– Да, нечем – нахмурилась сэи. – Скоро будем опять есть жуков. Тебе смешно, да?

– А у меня тебе подарок. Я научила своих делать фальшивое мясо из тростниковой похлебки.

– Аааааааааааа! – Сэиланн вскочила и закружилась вокруг стола, подгоняемая волшебным ветром. Покрывала вились за ней, как вихрь. – То самое мясо, которое нужно быстро есть, пока не превратилось обратно? Наконец получается много? А жевать его не опасно?

Эммале поморщилась. Быстро нужно есть, видите ли. Какие все стали капризные… Личинки были им лакомством, а вот же! Кто еще может придать этому зеленому вареву вкус мяса хотя бы ненадолго? Избаловались верные.

– Да. Так что можно будет не забирать еду у местных, а дождаться урожая. И нас не будут так клясть на все корки. А еще можно подкормить тех, кто к нам присоединится. Лучше оставлять за спиной сытых людей.

– Да, да, да! – сэи опустилась на стул, уронив голову на сложенные руки. Возбуждение покинуло ее, и она начала быстро засыпать. – Только сброда всякого не набери… – пробормотала она, погружаясь в дремоту. – Я отдала Кейме приказ… и проверка… и все… и все… и все, что собира…

– И все… – Эммале погладила ее по голове. – Спи. Мы свободны до вечера.

– Ученицы…

– Я займусь. Спи.

Сквозь ресницы и летящую волну темноты ей был виден высокий, черный силуэт Эммале, растворившийся в золотом свете. Кто-то забыл закрыть дверь.

У двери встал десяток вооруженных воинов. Если богине нужна открытая дверь – она будет открыта. Главное – охрана.

Было поймано несколько человек, желавших зла богине. С ними расправились по всей строгости, с двумя – еще до суда. В таких случаях главная помощница богини впадала в ярость, и дело не ограничилось виновными. Больше никто не старался поступить с врагом вопреки закону; никому не хотелось сгореть или быть изгнанным.

Говорили, что один из пойманных, несколько недель проживший среди верных, еще не успел ничем навредить, и его собирались отпустить. Но он позволял себе повторять слово в слово закон об изгнании магов, где были названы причины истребления непокорных, и некоторые воины соглашались с его словами, думая, что сэи слишком многое позволяет ученицам.

Зная это, богиня отдала приказ ученицам овладеть необходимым умением стрелять из ружей, а когда решала судьбу смутьяна, ограничилась несколькими словами;

– Закон может принять только живое. Это неживое. Убейте…

Через месяц войско Сэиланн покинуло окраины Исха, оставляя город Соньи, окруженный медным кругом. Принимать бой легче было на открытом месте: маги сражаются там, где места больше.

Кроме того, сэи никогда не нарушала своих обещаний. Она обещала не отдавать город на растерзание.

В городе до поры осталась квара воинов, поддерживающих Закон, три советника, несколько колдуний и один старейшина, родню которого не тронул никто.

Старейшина был благодарен.

Игры проводились каждый третий день месяца.

Еще затемно близ Круглой площади, у зеленых колонн большого дома, принадлежащего неслыханно богатой вдове Чанк, начинал толпиться народ, а потом выстраивалась огромная очередь – большая, двоившаяся, сходящаяся, оплетавшая улицу, как лиана. В дождь, в холод или в жару очередь стояла нерушимо.

К рассвету начинались выдачи карточек. Одна карточка – один дехин.

На любой карточке любой умеющий читать был способен разглядеть написанный яркой краской номер. Номера не были заверены волшебным образом – еще чего, кто теперь так делает! – но за их подделку полагалась смертная казнь. Хитрая краска имела особый состав.

В домах уверовавших в чистую науку богатых людей теперь стояли особые печатные станки.

К полудню на крыльцо выходил какой-нибудь младший жрец, пользовавшийся доверием вдовы Чанк, и выносил на вытянутых руках плакат, где все желающие могли разглядеть крупные цифры. Кто находил на своей карточке такую цифру, мог получить четыреста сорок дехин. Были выигрыши и поменьше.

Деньги были безумные, хоть и не десять тысяч, и толпа осаждала дом, вопя и завывая. Порой через нее протискивался счастливец и заявлял свое право у самых ворот, потому что раньше его бы затоптали, отобрав счастливое число. Но еще чаще не находилось ни одного счастливца.

Находились те, кто днями и ночами высчитывал шанс на получение карточки. Никто не знал, откуда взялась эта игра – говорили, что это очередное торжество научного подхода, позволяющее бедному человеку добиться своей мечты – и никто не знал, как выбирают счастливое число.

Говорили, что из доставшихся тебе карточек, номерами от одной до шестидесяти, нужно составить число четыреста сорок, и тогда улыбнется удача.

Во всех концах империи было одно и то же. Людей охватила лихорадка. Прихлебатели богатых людей, бедняки, с трудом наскребавшие на одну карточку в неделю – играли все, и все считали свой выигрыш во сне, наяву получая несколько монет. Находились умельцы-перекупщики, скупавшие карточки по пятнадцать дехин и продававшие пять штук по сто: не счесть было поддельных карточек и замусоленных карточек, которые пытались предъявить по второму разу: не счесть было мошенников.

В домах придворных, которым в эту игру играть было запрещено, шли безденежные розыгрыши, которые оказались не менее увлекательны. Правда, до игры-на-жизнь все же не доходило.

Его священное величество читал за завтраком важные письма – сегодня он читал их сам – и хмурился, комкая край скатерти.

В молодости он был не больно-то величествен, да и сейчас не мог усидеть на месте. Когда мир стал черно-бело-серым и приглушил свои звуки, это только усилило желание постигать его с помощью других чувств и способов. Чем больше ходишь, тем лучше думается. Поэтому он отложил в сторону нож и двузубую вилку и начал мерить шагами зал, что-то бормоча.