Благословенный 2
Шрифт:
Так, беззаботно болтая в пути, мы миновали Чесменскую колонну, возвышавшуюся над Большим прудом, и подошли уже к Триумфальным воротам, как вдруг свежий порыв ветра и несколько крупных капель возвестили нам, что приближается ливень.
— Бежим! — крикнул я, и мы, держась всё также за руки, побежали к возвышавшейся впереди Башне-Руине.
Это громоздкое сооружение возвышается на самом краю парка. Огромная, в двенадцать сажен высотой, нарочито полуразрушенная башня представляет собой зримый символ турецких крепостей, взятых силою русского оружия. Конечно же, здесь никого не оказалось; все придворные, прогуливавшиеся в этом уголке, повели себя много предусмотрительнее
Задыхаясь от смеха, при первых каплях дождя мы вбежали в венчающую башню беседку; весь огромный парк был виден отсюда. Тёмное небо со стороны Финского залива не оставляло сомнений — сейчас разразится ужасающий ливень! Солнечный свет померк; молнии расчёрчивали небо; Софья вздрагивала от поминутно грохотавших раскатов грома. Ветёр нёс листья и пыль с дорожек, и крупные, тяжелые капли, загнавшие нас сюда, падали на камень башни всё чаще, пока не слились в шумящий поток.
— Ничего, — отдышавшись, промолвила Софи, — с таким ветром, должно, всё пройдёт быстро… Ой!
Тут вдруг сверкнула молния и тотчас же грянул гром! Я выругал себя, что мы забрались на самый верх павильона; тут вовсе ненулевой была возможность удара молнией. Но тут барышня вдруг жалобно вскрикнула и бросилась к моей груди, и я позабыл про молнии. Ударил короткий и яростный летний ливень; водяная пыль, беспрепятственно летевшая вглубь беседки, насквозь вымочила тонкое летнее платье Софи.
— Давай спустимся вниз, — почему-то хриплым голосом предложил я, и потянул её за руку. Мы сошли на круговую лесенку; София дрожала, то ли от холода, то ли от страха. Я обнял её за плечи, положил руку на талию; она хотела было освободиться от моей руки, но я еще крепче обвил ее нежный упругий стан; её шелковистые локоны касалась моей щеки; я чувствовал, что пламенею от ощущения её близости….
— Что вы со мною делаете? Боже мой! — произнесла она, нисколько, однако же, не отстраняясь; лишь стыдливый румянец покрыл её лицо.
Всё ещё обнимая её нежно за талию, (Софи вся была смущение и трепет), губы мои коснулись ее нежной щечки, там, где высокая скула соседствует с нежным розовым ушком. Пьянящий аромат её духов, — кажется, их называют «пачули», — вскружил мою голову. Эта девушка — само совершенство!
— Боже, как вы прекрасны, — вырвалось у меня, да так что я не сразу узнал своего голоса: настолько хриплым и взволнованным он оказался.
Она вздрогнула, но ничего не сказала. Усилием воли отстраняясь, я смотрел в полутьме в её сверкающие глаза; это длилось несколько мгновений, но мне они показались бесконечностью. И здесь произошло неожиданное и желанное: вдруг резко вскинув руки, так, что рукава обнажили их почти до плеч, она обвила мою шею руками, и, закрыв глаза, впилась в мои губы страстным глубоким поцелуем. И всё исчезло вокруг, кроме этих губ, кроме сладостного дыхания моей богини, кроме восторга обретённого близкого сердца, волнений и надежд, горным потоком обрушившихся на нас.
Когда мы очнулись, дождь давно прошёл. Держась за руки, ошеломлённые и счастливые, мы пошли в сторону дворца, перепрыгивая по пути через потоки дождевой воды. Воздух пах свежестью, юностью и…надеждой.
* * *
Не думал, что это может произойти со мною; казалось, мне действительно снова 16 лет, и одна мысль предстоящей встрече с предметом грез бросает в жар, заставляя кровь приливать к лицу, а сердце биться в висках. Впрочем, нет: во времена юности в моей первой жизни, я не имел ни опыта,
ни смелости, ни денег, чтобы толком ухаживать за девушкой; теперь же у меня всего этого было в избытке. Время будто бы остановилось; каждый день, казалось, растягивался бесконечно, — когда мы были рядом, сколько в нём было событий! Никогда ещё не случалось со мною такого, как сейчас: я жил лишь мгновениями, когда мы были с ней вместе, не вспоминая о прошедшем и не делая планов на будущее. Должно быть, именно сейчас я по-настоящему жил, а до того лишь готовился к этой встрече.До обеда я находился в Адмиралтействе или в ведомстве Новороссийского генерал-губернаторства, тщетно пытаясь сосредоточиться на отчётах, докладах и бумагах. Иногда, отвечая секретарям и столоначальникам, я ловил их удивлённые взгляды, и только тут понимал, что делаю что-то невпопад — мысли мои то и дело уносились далеко-далеко от стапелей Херсона и выжженных солнцем степей Тавриды. Откладывалась моя поездка долгожданная поездка в поднадзорный мне Новороссийский край; хотя я чувствовал, что дела требуют моего там присутствия, нестерпима была одна мысль оставить Софи.
После обеда я как школьник, отбывший скучные уроки, взлетал в седло и скакал к дому камергера Всеволодского. Софи, увидев меня гарцующим под её окнами, тотчас отпрашивалась прогуляться. Бывало, она выезжала в открытом экипаже, и тогда я сопровождал её верхом, как почётный караул; впрочем, чуть отъехав от её дома, тотчас вскакивал внутрь фиакра, оставив коня вестовому или привязав за поводья к экипажу. Тогда мы чинно прогуливались, глазея по сторонам, при снисходительном присутствии кучера, и, всё, что могли себе позволить, — это взяться тихонько за руки.
Но не то было, когда она выезжала верхом. Тут нам уже не грозило никаких нескромных взоров, кроме разве что понимающих грустных глаз наших скакунов. Серая в яблоках лошадка Софи, по кличке Дезире, послушно держалась рядом с моим конём, и мы когда «стремя в стремя», а когда наперегонки носились по окрестностям Петербурга, главным образом возле Чёрной речки, где через сорок с лишним лет неродившийся ещё Пушкин будет стреляться с нерождённым пока Дантесом.
В середине июля камергер Всеволодский с семьёй переехал на дачи возле селения Мурино, стоявшего тогда среди густого карельского бора. Мы с Софи виделись каждый день, совершая прогулки по окрестным лесам и полям, и конечно же, между нами случилось то, что должно было случиться.
Был знойный день конца июля. Наши кони утомились нести нас; сама Софи, сидевшая в седле, как Диана, утомилась от зноя. Мы заехали в этот раз удивительно далеко и привязали коней у небольшого лесного озера; нам надо было их напоить, но делать это сразу после скачки нельзя, лошади должны немного остыть. Я собирал лесную землянику, стыдливо прятавшую бело-розовые ягоды в изумрудной карельской траве, и приносил их Софи; и она ела их прямо с моей ладони, а затем потянулась ко мне, зажмурив глаза. Её губы пахли земляникой…
— Я хочу искупаться, — прошептала она мне на ухо. — Ведь вы не будете подглядывать, не правда ли, — прибавила она голосом нежной доверенности, чекоча мне щёку своим непослушным локоном.
— Положитесь на меня, сударыня, — произнёс я с уверенностью, которой не испытывал.
Софи ушла за небольшой, покрытый камышом мыс, и вскоре я услышал плеск воды. Конечно же, я тоже скинул мундир и с шумом нырнул в тёмные, несмотря на жару, холодные воды озера. Вынырнув наружу, с шумом отфыркиваясь, я не сразу заметил прелестную головку Софи в десяти саженях от себя. Она подколола волосы, чтобы не мочить их, так что на голове её получилось живописное воронье гнездо.