Чтение онлайн

Согласны?

Вот и хорошо. Значит, по коням.

В институте недоучили, зато курс молодого бойца усвоить заставили. Сверхсекретную службу свою и подписку о неразглашении до смерти не забуду. Но одну военную тайну все-таки приоткрою – снились людям иногда голубые города, особенно перед дембелем, когда всем отделением решили отправиться на комсомольско-молодежную стройку. Была такая мода, чтобы не один человек, не три товарища, а, например, целый класс после выпускного вечера уезжал из Москвы в костромскую деревню работать на свиноферме. Радио все уши об этом почине прожужжало. И не приведи господь кому-нибудь из героического коллектива

спасовать или заартачиться: забойкотируют и заклеймят с головы до пят. Наш замах был поскромнее, и в радиогерои мы не попали, да и с каких пирогов: москвичей в отделении не было, питерцев – тоже, а возвращаться в какой-нибудь Грязовец или Гаврилов-Ям не заманчивее, чем ехать на стройку. Оставалось выбрать – куда. Братскую ГЭС уже достраивали, Усть-Илимскую – только начинали. В одном месте романтика почти испарилась, в другом ее было слишком много. Ходим, гадаем: перводан, другодан – путь недолог в Магадан, восьмерка, девятка – скучный город Вятка, одиннадцать, двенадцать – некуда деваться. Будь я один, без лишних разговоров отправился бы на Дальний Восток поближе к дебрям уссурийской тайги, но сержант наш, Борька Свешников, уговорил ребят не забираться в бескрайнюю даль, чтобы в случае чего, если не приживемся, оставалась возможность по домам разбежаться. Потому и путевки комсомольские не брали, чтобы в зависимость не вляпаться. Гадали, рядили, отмеряли, взвешивали, а выбрали металлургический комбинат на Южном Урале. У Борьки там заочница жила. Такие нежные письма писала, что если перед отбоем прочитать, не уснешь. Когда спор возник, он пачкой конвертов перед нами помахал и нагнал романтического тумана. У нежной заочницы и подруги должны быть похожие. А что гвардейцу главное? Чтобы его далекая и пылкая ждала. И купились романтики. И я, как тот монах, что за компанию женился.

Клялись, божились, а время пришло: у одного мать захворала, другому невеста ультиматум предъявила, у третьего – пятое, у пятого – десятое. Но семь человек все-таки собрались. И, конечно, не из тех, кто семь раз отмеряет, прежде чем отрезать. Но опять же – семеро, как в кино.

Когда уже подъезжали, две тетечки сердобольные в вагон вошли, к нам подсели. Шанежками домашними солдатиков угостили. А услышали, куда мы нацелились, сначала замолчали, потом одна таратористей другой начали стращать комсомольцами, у которых комсорги конвоирами называются. Днем на этой стройке от газов задыхаешься, а вечером от страха дыханье перехватывает. Резня чуть ли не каждую ночь, а заработки все ниже и ниже. Короче, сплошные географические новости о комсомольско-молодежных стройках. Хочешь – верь, хочешь – не верь. Агитация наоборот. На всякий случай спрашиваем, зачем сами там живут, если все так плохо. У тетечек благородное возмущение на лицах, они, дескать, из ума еще не выжили, но у одной младший брат непутевый, а у другой племянник забулдыга: погнались за длинным рублем да за квартирами обещанными, три года прождали и по три года заработали, одна радость – условно.

После таких шанежек Борька схватился за папиросы и нас в тамбур на перекур выманил. Кипятится, уговаривает не раскисать перед бабьими сплетнями. Мы осторожненько соглашаемся, не сказать что перетрусили, но стали вроде как задумчивее.

Прибыли ночью. Выходим на перрон. Держимся кучкой. В любой момент готовы накинуть ремни на запястья и спиной к спине. Осматриваем вокзал. Ничего подозрительного. Не без ханыг, конечно, а какой вокзал без ханыг? Самая что ни есть нормальная обстановка. И мы повеселели. А утром, уже спокойные и уверенные, поехали устраиваться.

Получили направление в общагу. Комендантша для начала принюхалась, потом заявила, что мест у нее нету, но ребята мы хорошие и временно поживем в красном уголке. Представьте себе огромную комнату, разделенную двумя рядами шкафов на три отсека: в боковых – кровати вдоль стен, в среднем – длинный стол со стульями. Военную казарму сменили на гражданскую.

В первый же вечер Боря собрался к долгожданной заочнице. Сапоги начистил так, что их можно ставить на стол вместо зеркала и бриться перед ними. «Шипром» несло, хоть закусывай. Нам, неумехам, пожелал спокойной ночи, но пообещал закрепиться на завоеванном рубеже и сразу же вызвать нас из резерва, товарищей по оружию он не забудет.

И слово сдержал. Через полтора часа вспомнил.

Я имею в виду – возвратился. Но в комнату заходить не стал, постучал в окно и махнул рукой, чтобы я выходил – один. Без лишнего шума залезаю в парадную одежду и – к нему. На бегу воображаю, какую принцессу для меня припасли. Чудес не жду, с красивыми подругами не знакомят, но где-то в глубине, между сердцем и животом, словно тонюсенькая морзяночка попискивает – а вдруг. Молодой же еще. Надежды юношей питают. Но глянул на Бориса, и не только морзянка утихла, даже небо погрязнело.

– Ты мужик? – спрашивает.

По тону чую, что к подругам меня не поведут, скорее всего, придется с кем-то драться. Большого желания махать кулаками ради сомнительной справедливости, разумеется, нет, но если другого не остается, тогда уже ничего не поделаешь.

Соглашаюсь, что я – действительно мужик, и жду подробностей. А он… предлагает отправиться в кабак. Значит, разговор совсем серьезный. Идем. А на крыльце ресторана видим нашего ефрейтора Витьку Прохорова с подтаявшим мороженым в руках. Из обертки капает, Витек вытанцовывает на месте, извивается, чтобы не испачкаться, давится, но глотает – каждому свои радости. Парнишка надежный, но Борису лишние уши, да и лишний рот были не нужны, однако, если уж не разминулись, деваться некуда, пришлось и его брать с собой.

Ресторан – слишком громко сказано. На первом этаже обыкновенная домовая кухня, а на втором – довольно-таки оригинальное помещеньице, типа телефонной трубки: по краям два зальчика, а между ними галерея с маленькими столиками в один ряд. В серединке мы и присели. И, кстати, очень точно угадали, заняли свое законное место. Потом нам объяснили, что галерея предназначена для случайных людишек, а в залах столики для блатоты, в том, что ближе к оркестру – уголовной, в дальнем – начальственной, солидные люди тишину любят.

Прикинули наличность. Заказали бутылку водки, пивка и по салатику – велики ли солдатские капиталы. Борька сначала мялся. В одну жилетку плакаться – это еще куда ни шло, а в две… уже, как на собрании, не по-мужски как-то. Но видно, приспичило. Тяпнул для храбрости, кулаки сжал и в раскаянку, как в драку.

А влип он, без дураков, позорнее не придумаешь. Пришел, значит, по адресу. Открывает пожилая тетенька. Увидела бравого вояку и растерялась, сначала вроде хотела дверь захлопнуть перед носом, потом отступила на шаг, но в квартиру приглашать не торопится. Щелкнул каблуками, ладонь к пилотке:

– Гвардии сержант Свешников прибыл для продолжения заочного знакомства!

Тетенька мнется. Борис чует, что посадочная площадка не совсем готова, может, даже и заминирована, но гвардейцы отступать не привыкли, продолжает, не теряя напора:

– Не могу ли я видеть прекрасную Ниночку, письма которой согревали суровые солдатские будни?

Хозяйка, не церемонясь, осмотрела его оценивающим взглядом и говорит:

– Извините, молодой человек, но Ниночка ваша уехала, и когда вернется – неизвестно.

Борьке, по его словам, от такой новости в туалет захотелось. Не могла она уехать. Зачем тогда письма душевные каждую неделю писала. Зачем о встрече мечтала. После таких писем не прячутся. Просто мамочке не глянулся, вот и плетет, старая.

– Не верю! – кричит. – Что хотите со мной делайте, а я ее дождусь, сяду на лестнице и никуда не пойду!

Тетенька во второй раз перепугалась.

– Зачем на лестнице, проходите на кухню, я вас чаем напою и все объясню.

Ну и рассказала, что Ниночка месяц назад влюбилась в уголовника и сбежала с ним. Посоветовала выкинуть из головы ветреную девчонку. Даже утешить попыталась. Голову Борькину прижала к груди и поцеловала в маковку. А когда он засобирался уходить, велела не стесняться, и если будет очень грустно, то у нее всегда найдутся для молодого человека и теплые слова, и душистый чай.

Спускается по лестнице, понурив голову, глядит на зеркальные сапоги и плеваться хочется, а еще лучше – попинать кого-нибудь. Видит, пацаны у подъезда на лавочке сидят. Спросил для затравки, давно ли Нинку из пятнадцатой квартиры видели. Хотел выпытать, что за хлюст ее увел, а дальше по обстоятельствам: или на поиски бежать, или пацанов отметелить, чтобы злость сорвать. Спросил, а те глаза пучат – нет в доме никакой Нинки и не было, а в пятнадцатой квартире живет учительница Нина Степановна…