Чтение онлайн

Казалось, это препятствие нельзя было обойти. Но широкая дорога вела прямо к нему: так что, наверное, через него должен быть какой-то путь — или придётся обойти его, так, как было с огнями в Лосгаре. Фингон шёл дальше. Дорога вела дальше, и дальше, и дальше — прямо к чёрной стене. Потом стена прямо пересекла её.

В чёрную поверхность стены были вставлены железные ворота — настолько узкие, что в них едва можно было пройти по одному. Ворота были заперты и закованы мощными цепями. Не видно было, как можно их открыть. Дорога подходила к воротам и, видимо, продолжалась на другой стороне. В любом случае она исчезала под стеной. Фингон не видел никакого способа ни обойти стену,

Но путь должен был быть. Он прошёл так далеко не для того, чтобы сдаться сейчас.

И он пошёл вперёд.

Он ничего не видел, ничего не слышал и не чувствовал запаха пауков. Но когда он подошёл к воротам, он внезапно понял, что нечто следит за ним – нет, даже два нечто — из тьмы по обеим сторонам ворот. Он не заметил их только потому, что они были такими же бессветными, стеклянными, как и сама стена. Они стояли в нишах на её чёрной поверхности — если только не были частью самой стены. Трудно было сказать. Казалось, что они почти что вырублены из этого чёрного вещества. У каждого было длинное копьё. Ни один из них не двигался. Фингон сам не знал, как понял, что они следят за ним, но всё-таки он это чувствовал. В их взгляде не было недоброжелательности — но не было и добра. Он был совершенно бесчувственным — и это было очень трудно выносить. Но Фингон к этому времени вынес уже слишком много, чтобы бояться тех, кто только смотрел на него. Он пошёл дальше.

Как только он подошёл к вратам, обе фигуры одновременно двинулись. Они шагнули к дороге. Их чёрные копья опустились и скрестились перед ним. Это была преграда — и откровенный отказ. Фингон поднял голову и взглянул на их лица.

Тогда, кажется, случилось что-то странное: ибо он увидел множество лиц одновременно. Эти две фигуры с их копьями были Элронд Полуэльф и Элрос Тар-Миньятур — один склонившийся под бременем долгого горя, другой — свирепый и ничего не прощающий, в своей крылатой короне. И они были двоюродными братьями Фингона, Амрасом и Амродом — окутанный тенью и поглощённый пламенем. И на какое-то мгновение они стали Лориэном и Мандосом, Ирмо и Намо — повелителями душ во всём их ужасе и величии. Затем двое сделали шаг вперёд; копья их всё ещё были скрещены, заставляя Фингона отойти назад, и сердце его затрепетало в его груди, когда его заставили отступать. Ибо все образы, которыми его разум старался успокоить его, рассыпались, и наконец, он увидел, что эти двое, которые преграждали ему путь, были созданы лишь из камня и чёрного стекла — и бесконечной беззвёздной ночи. Это были хранители врат, стражи тюремной стены — и лиц у них не было совсем.

— Вернись! — сказал тот, что справа суровым и страшным голосом. — Вперёд пути нет. Возвращайся обратно!

Хранитель слева ничего не сказал. Но он смотрел на него и этот безликий взгляд лёг на душу более жуткой тяжестью, чем страшный голос другого.

Фингон весь задрожал. Но он сказал.

— Я не вернусь. Я должен идти дальше.

— Врата закрыты. Они не откроются. Тебе нечего здесь делать. Возвращайся!

— У меня есть здесь дело, — сказал Фингон. — Это моя дорога.

Суровый хранитель сказал:

— Это не твоя дорога. Если бы она была твоей, то врата отворились бы для тебя. Возвращайся обратно!

Но тот, что слева, голосом, который всё-таки был ужасен, но при этом был скорее скорбным, чем суровым, сказал:

— А что у тебя за дело?

— Я ищу того, кого любил, — сказал Фингон.

Оба хранителя опустили глаза (которых на их лицах не было), и ему показалось, что кровь сейчас замёрзнет у него в жилах от одного вида этого. Но он стоял там, где стоял и повторил то, что сказал:

— Я ищу того,

Воцарилось молчание. Это было абсолютное, нерушимое, пустое молчание: молчание Пустоты.

В этом молчании суровый хранитель заговорил.

— Ты ищешь вора, — сказал он. Слова его падали тяжело, как камни. — Того, кто похитил свет, жизнь, и невинность, пока, наконец, посредством той драгоценности, что он похитил, он не понял самого себя, и поняв это, приговорил самого себя. Тот, кого ты ищешь, — трижды убийца, трижды проклятый, проклятый своим собственным словом, и он справедливо запечатан в тюрьму, которую создал себе сам. Ты ведь это знаешь.

— Я знаю, — сказал Фингон.

— И ты говоришь, что любил его.

— Да, — сказал Фингон насколько твёрдым голосом, насколько мог.

— И ты всё ещё его любишь?

Фингон сглотнул.

— Я не знаю, — сказал он. — Я не знаю.

Суровый хранитель, казалось, собрался что-то сказать, и Фингон быстро закончил:

— Но всё-таки даже злейшего своего врага я бы не оставил в таком месте.

И снова молчание — бесконечное, безжалостное.

Затем хранитель слева заговорил:

— Здесь ты ещё можешь встретиться с величайшим своим Врагом, — сказал он. — До начала Времени и за пределами его он предъявил свои права на это царство — и никакого другого у него не будет — даже если бы оно было в тысячу раз столь же благословенно, как был Эльдамар до убийства Деревьев.

Фингон почувствовал, как дрожь ещё более глубокого страха проходит через всё его существо.

— Так Моргот здесь?

— Конечно, он здесь, — сказал другой. — Сколько раз мы должны это говорить? Возвращайся назад!

Фингон снова сглотнул.

— Тогда тем более я должен идти вперёд, — сказал он. — Я не оставлю Маэдроса в царстве Моргота. Для этого я слишком любил его.

— Твоя любовь его не спасёт, — сказал суровый хранитель. — Ты думаешь, что Мелькора никто никогда любил? Его любили — его любили! Что падение Феанора по сравнению с его падением — падением того, кто стоял настолько выше его, как ты — выше полуросликов? А чем были его сыновья, как не тенями и отражениями своего отца? Пути вперёд нет. Иди обратно!

— Я не пойду обратно, — сказал Фингон.

Но врата были закрыты, и хранители оставались неподвижны; их копья были скрещены перед ним. Фингон стоял на месте. За ним лежала неровная и разорванная дорога — через целую жизнь — грех, творившийся в гордыне и сожаления, приходившие слишком поздно, где зловонный туман быстро расползался надо всем, и лишь отдельные пятна света пронизывали тьму, где царили пауки — берег реки в Валиноре, вечер в Химринге, два мальчика, которые спорили у окна, за которым был какой-то свет. И на всём лежала сеть паутины, и она постепенно забирала всё; и если хоть что-то оставалось, то это был дракон — может быть, и не один — бродивший во тьме. Вперёд пути не было. Но Фингон не хотел поворачивать обратно.

У него осталось несколько стрел. Но его душа в ужасе отшатнулась от этой мысли. Эти двое действительно были суровы, но они не казались злыми. Он подозревал, что образ величия Ирмо и Намо действительно был ближе всего к их истинной сути. Он не мог напасть на них. Даже если бы у него была воля, чтобы попытаться это сделать, это ничем ему бы не помогло.

— Возвращайся! — снова сказал суровый.

— Я не могу! — жалобно ответил Фингон.

Тогда внезапно он вспомнил о звёздном фиале на своей груди. Он полез за ним; оба хранителя стояли и смотрели на него. Он и сам не вполне понимал, что он ожидал от него, однако фиал дал ему Фродо Кольценосец — Фродо, который знал кое-что о Пустоте.